«РЕНЕ» Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАНА – ПЕРВЫЙ ФРАНЦУЗСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ РОМАН

Главная » Лингвистика » «РЕНЕ» Ф. Р. ДЕ ШАТОБРИАНА – ПЕРВЫЙ ФРАНЦУЗСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ РОМАН
Лингвистика Комментариев нет

Творчество Шатобриана, по верному замечанию И. Ваде, есть «первое большое пострево — люционное письмо, которое формирует современную концепцию письма» [15, с. 99]. Е. Фаге считает, что Шатобриан – «самая великая веха в истории литературы Франции со времён Плеяды», «он подвёл итог более трёхвековой литературной эволюции и начал новую эпо- ху» [10, с. 71]. Очевиднее всего об этом свидетельствует роман «Рене», открывающий новую страницу в истории французской литературы. Согласно Ж. Леметру, «весь романтизм идёт от “Рене”», где исповедь главного героя «одновременно определяет, разоблачает и проясняет романтизм» [11, с. 101;109]. По мнению П. Моро, в «Рене» Шатобриана «XIX век … осво — бождается от XVIII века»: оправданием чувствующего человека преодолевается рационали — стическая идеология, главный герой становится «первым из Романтиков», «исчерпывает с чувственной горячностью сладострастие страдания» [13, с. 105]. В творчестве Шатобриа — на, который, по словам Т. Готье, «выдумал меланхолию и современную страсть» [1, с. 479], впервые нашло отражение трагическое мироощущение человека нового времени. Эту мысль разделяют многие критики. Ш. Базен в своей книге «Шатобриан в Америке» утверждает, что

«Рене впервые с такой ясностью выразил «зло века», которым будет затронуто романтиче-

© Л. А. Симонова, 2012.

ское поколение» [6, с. 245]. Б. Оро назвал ро — ман «Рене» «поэмой человеческого несчастья и отчаяния в паскалевских тонах» [4, с. 34].

Новаторский характер романа «Рене» (не повести, как иногда определяют это произ — ведение главным образом по причине не — большого объёма, а именно романа: право — мочность такого определения объясняется его типологической общностью с романти- ческими повествованиями-исповедями, ко — торые появятся вслед за «Рене») ярче всего прослеживается в истории его публикации. Тесная связь с трактатом «Гений христиан — ства», куда первоначально входит «Рене», об — наруживает тот качественный скачок, кото — рый произошёл во французской литературе в начале XIX века в творчестве Шатобриана.

«Гений христианства» был опубликован в апреле 1802 года. На первый взгляд «Рене» выглядит чем-то обособленным, инородным в «Гении христианства»: слишком разнятся дискурсивные установки романтической ис — поведи и религиозно-философского трактата с его морально-дидактической заданностью. На это делает акцент П. Барбери, по словам которого, Шатобриан «идёт от письма-по — рядка – к письму-бунту»: «вставляет «Рене» (роман исключения) в «Гений» (произве — дение апологетического толка и социо-мо — ральной интеграции)». «“Рене” с его эроти — ческими безумствами и призывами смерти, с его дикими истинами подтачивает изнутри огромную согласную конструкцию», и, таким образом, по мнению исследователя, «письмо романтическое и поэтическое завладева — ет письмом дидактическим, его отвергает и разрушает» [5, с. 43]. Однако при более вни — мательном рассмотрении очевидным ста — новится совсем иное: «Гений христианства» является своеобразным ключом к понима — нию замысла «Рене». В трактате намечены мировоззренческие опоры нового сознания, формирующегося после кризиса традицион — ной религиозности. В «Гении христианства» обозначаются поэтологические принципы романтической литературы, которые и бу — дут продемонстрированы в «Рене» – романе,

который явился первым в истории француз — ской литературы экспериментальным по — вествованием. Однако нужно помнить, что роман Шатобриана (так же, как и его художе — ственно-эстетические взгляды) рождается не на пустом месте, он наследует традиции сен — тиментализма. Сам автор видит своих пред — шественников в Руссо и Гёте («Предисловие»

1805 г.), но в своём творчестве доводит от — крытые ими противоречия до трагической неразрешимости. Необходимо указать также и на влияние элегического жанра, который получил особое распространение в англий — ской и французской литературах на рубеже XVIII-XX веков: элегии Оссиана, Грея, Том- сона, Беати отвечали «беспокойной душе и неудовлетворённости неопределённых жела — ний» героев Шатобриана [12, с. 34].

Трактат «Гений христианства» можно считать художественно-эстетической про — граммой Шатобриана, основные положения которой предваряют поиски новых литера — турных форм французскими романтиками, о чём проницательно высказался А. В. Карель — ский, по словам которого, эта книга – «один из ранних манифестов романтического ис- кусства в форме пространной лирической поэмы» [2, с. 151]. По убеждению Шатобри — ана, получившему подробное выражение в трактате, окружающий человека мир чреват неожиданными метаморфозами, манит сво — ей неразгаданностью, увлекает мерцани — ем смысла («Всё утаено, всё неизвестно во вселенной» [7, с. 9]). Загадочен сам человек:

«Сам человек, не есть ли он странная тай — на?» [7, с. 10]. Таинственное, по Шатобриану, становится «наслаждением ума», пробуж — дает воображение, необходимое для твор — чества. Ощущение таинственности питает чувственное удовольствие, сродни утончён — ному гедонизму: «Нет ничего более прекрас — ного, более приятного, более возвышенного в жизни, чем нечто таинственное. Самые чудесные чувства есть те, которые нас вол — нуют своей неясностью: стыдливость, цело — мудренная любовь, бескорыстная дружба, – все они полны секретов» [7, с. 9]. Именно эта

художественная установка Шатобриана объ — ясняет загадочность образа Рене, принципи — альную неисчерпаемость, необъяснимость его внутреннего мира. К тому же неясность, неопределённость чувств, непрояснённость отношений между героями становится осно — вой и двигателем сюжета романа.

Основным источником христианско — го учения для автора «Гения христианства» остаётся «Библия», в которой Шатобриан находит объяснение современного чело — века. Автор подробно останавливается на библейском сюжете о грехопадении первых людей. Создав человека по своему образу и подобию и вдохнув в него жизнь, Всевыш — ний непосредственно общался с Адамом. После падения человека связь была наруше — на: «Высшее Бытие (L`Être éternel) не могло сообщаться со Смертью, Дух – с Материей» [7, с. 23]. Даже приход Христа не смог восста — новить прямого сообщение людей с Богом. Рене, утративший связь с Богом и безрезуль — татно вопрошающий о высшей истине, есть Адам после грехопадения: «…На земле суще — ствует разделение между Богом и человеком, так как здесь не может быть единства между чистотой и преступлением, между высшей реальностью и сном нашей жизни» [7, с. 24]. Особую роль в общении человека и Бога от — водится Шатобрианом природе. Через при- роду Бог открывает себя человеку: «при виде великих сцен природы это неизвестное Бы — тие себя выражает человеческому сердцу» [7, с. 29]. Однако связь нарушена, поэтому по — нять до конца язык природы человек сейчас не может, он переживает своё ничтожество и свою затерянность в этом мире («сознание нашего ничтожества при виде бесконечного» [7, с. 101]) (можно вспомнить космизм пей — зажа в «Рене» и растерянность героя перед этой немой бесконечностью).

Образцом для литературы, по Шатобри — ану, должно стать «Священное Писание» с его обманчивой простотой, скрывающей величайшую сложность смысла: «То, что есть поистине невыразимого в «Священном Писании», это неразрывное единство самых

глубоких тайн и самой высокой ясности – свойств, откуда появляется трогательное и возвышенное» [7, с. 17]. Язык «Библии» сим — воличен, за внешним фактом, конкретной деталью – скрытое, до конца непостижимое значение: «Каждый факт двойствен и со- держит в нём самом историческую правду и тайну…» (курсив мой.– С. Л.) [7, с. 12] В

«Рене», где каждый образ выступает симво — лом, можно увидеть стилистическое подра — жание Библии.

Подчеркнём, что у Шатобриана всё обора — чивается неразгаданной тайной. Конечный смысл религиозного учения познать нель — зя. Пейзаж, спектакль вселенной созвучны эмоциям души, но и то, и другое остаются в результате таинственно непостижимыми творениями Бога, который сам является ве- личайшей загадкой. Под религией в «Гении христианства» можно увидеть новое искус — ство с его мистицизмом, культом чувстви — тельности, затаённой и непостижимой. В

«Гении христианства» речь идёт о мирови — дении романтической эпохи. Язык христи — анской теологии с его иносказательностью и символизмом становится для Шатобриана способом выражения трагического состоя — ния современного человека. Христианство перестаёт восприниматься как абсолютное знание, высшая истина, Божественное сло — во становится проблемным, непреодолимо противоречивым.

Определив «Рене» как “récit” («рассказ»,

«повествование»), Шатобриан помещает его

в качестве иллюстрации к главе Le vague des

passions («Неопределённость (смутность)

страстей») (обращает на себя внимание то,

что писатель использует субстантивное

прилагательное, тем самым делая акцент на

трудно определимом характере противоесте-

ственных страстей). Указанную главу можно

считать предисловием к роману, тем текстом,

в котором обнаруживает себя авторский за-

мысел. Для своего романа о новом герое

Шатобриан избирает форму исповеди, всё

действие перенося во внутренний мир пер-

сонажа. По существу, Шатобриан делает вы-

бор в пользу поэзии. «Рене» – это первый во французской литературе пример лирической прозы. Суть заключается в особом подходе к человеку, который заимствован романистом у сентименталистской литературы. При этом в главе «Неопределённость страстей» антич — ный человек (в котором можно усмотреть ге — роя классицистического) противопоставля — ется новому человеку (в котором угадывается герой сентиментализма, предшествующий герою XIX века). Шатобриан говорит об от — личии публичного, общественного человека, который находит применение своим силам в политической сфере, от современного чело — века, который лишён возможности проявить себя на социальном поприще, остаётся нае — дине с самим собой и обращает взгляд вглубь себя самого. В этом Шатобриан видит как не — достаток, так и превосходство человека со — временной эпохи. По существу, Шатобриан в этой главе-предисловии задаёт тему века, целого поколения, которая, нужно заметить, слишком завуалирована в самом романе. Это поколение разочаровано в несовершенстве мира, скудости жизненного опыта, неявлен — ности смысла, устремлено к чему-то несбы — точному, невозможному, неопределимому. В конце концов, сам автор не может дать точ — ный портрет героя нового времени. В образе молодого поколения нет ничего конкретно — го, он ускользает от определения, внутренне противоречив. Укажем, например, на следу — ющее явное противоречие. Автор говорит о том, что современное поколение лишено иллюзий и тут же указывает на его «богатое, безграничное и чудесное» воображение [7, с. 12]. «Горечь, которую это состояние души распространяет на жизнь, невероятна; серд — це углубляется в себя и меняется на сотни ладов» [7, с. 175]. Но что это за изменчивые состояния – не уточняется. Современный человек «склонен к преувеличениям, надеж — дам, страхам без причины, к подвижности мыслей и чувств, к бесконечному непосто — янству, которое есть не что иное, как по — стоянная неудовлетворённость», он «живёт с полным сердцем в пустом мире, ни к чему

не привязываясь, разочарованный во всём» [7, с. 175]. Именно в этой неопределённости, размытости, смутности, таинственности главная особенность художественно-стили- стической манеры Шатобриана, что объяс — няет принципиальную смысловую неисчер — паемость текста «Рене». Обратим внимание, что болезненному состоянию души главного героя автор не даёт никакого конкретного объяснения, страдания Рене не имеют соци — ально-исторической причины, образ героя Шатобриана – символ новой культуры, но — вой романтической литературы. В целом же, по замыслу Шатобриана, всё – как в «Гении христианства», так и в «Рене» – должно сви — детельствовать о сложности, бесконечной глубине внутреннего человека, о чём крас — норечиво говорят следующие метафоры: «ум человека вдруг наполняет пространства при — роды, и все одиночества земли менее широ — ки, чем одна мысль его души» [7, с. 178].

Однако новый взгляд на человека совре — менной культуры не устраняет противоре — чий и идейно-мировоззренческих колебаний писателя. Шатобриан как наследник про — светительства видит опасность в чувствах, которые не подчиняются контролю разума, разрушают цельность человеческой лично — сти, лишая её прочной связи с окружающим миром. Находясь в зависимости от просве — тительско-дидактической традиции, в «Пре- дисловии» к отдельному изданию 1805 года

«Аталы» и «Рене» Шатобриан пытается объ — яснить нравоучительное значение книги. По словам автора, несчастье Рене должно стать предупреждением для молодых людей,

«предающихся бесполезным мечтаниям» и «преступно уклоняющихся от обязанно — стей, накладываемых обществом», а также доказательством «необходимости монастыр — ского приюта, оберегающего от некоторых жизненных бедствий, при которых не оста — ётся ничего, кроме отчаяния и смерти, если нет связи с религией», которая «одна только может излечить раны, против которых бес — сильны все другие бальзамы» [8, с. 64]. Ша — тобриан настаивает, что содержание «Рене»

отвечает замыслу всего трактата «Гений хри — стианства», цель которого «научить любить религию», показать, как христианство «из — меняет искусства, мораль, сознание и даже страсти современных народов» [8, с. 64] (кстати сказать, уже здесь видится противо — речие: речь идёт о современности, когда ре — лигиозные догматы, как и вообще основы ортодоксального вероучения, оказались дис — кредитированы). Указывая на разницу пове — ствования между «Аталой» и «Рене» (в пер — вом произведении преобладает действие, во втором – описания мыслей и чувств героя), Шатобриан, признавая новаторский харак — тер «Рене», в котором отсутствуют какие-ли — бо приключения, объясняет это прикладным назначением этого произведения как приме — ра, иллюстрации «неопределённости стра- стей». Однако «Рене» в его художественной самостоятельности, полнозначности (это и позволило Шатобриану опубликовать его отдельным изданием, вырвав из контекста

«Гения христианства») не сводится к дидак — тической задаче, мало того, прямо противо — речит ей. Показывая мир глазами Рене, автор настаивает на личной правде рассказчика, который выступает носителем истины в её человечности, кроме того, он оправдан уже своими страданиями. С этим связана и ещё одна проблема: является ли «действитель — ное» несчастье Рене тем наказанием, которое служит объявленной автором в «Предисло — вии» дидактической цели («настоящий вино — вник наказан» [8, с. 66])? Скорее всего, стра — дания Рене, связанные с несчастьем Амели, служат доказательством присутствия в мире зла независимо от воли человека, герой без вины виноват (не зря в самом «Предисловии» возникает параллель с античным роком). И в этом принципиальное отличие от просве — тительской литературы: не обвинение, но оправдание, не назидание, но признание не — разрешимых противоречий, коренящихся в человеческой душе.

В упомянутом «Предисловии» Шатобри — ан говорит о «мечтаниях» (rêveries), «виде — ниях» (songes), «несбыточных фантазиях»

(chimères), привычке к «размышлениям» (méditations) как о чём-то опасном, чреватом сумасшествием, суицидом. Доверяясь сво — ему внутреннему «я», человек теряет опору в оправданной разумом системе традици — онных ценностей, отсюда и возникает экзи — стенциальная пустота, служащая причиной неизбывных страданий (Шатобриан указы — вает на «пустоту, которую они (души) чув — ствуют в них самих» [8, с. 65]). Однако для Шатобриана настойчивая потребность по — гружаться в мир воображения – это не толь — ко произвольное желание, но и знак времени, а также природная склонность человека (есть

«созерцательные души, которые природа на — стойчиво зовёт к размышлениям» [8, с. 65]). Таким образом, даже в «Предисловии», на — писанном с явно дидактической целью, Ша — тобриан сам себе противоречит: он осуждает таких людей, как Рене, и косвенно оправды — вает их, наделяя страдательной ролью. Такая противоречивость отчасти находит отраже — ние в самом романе «Рене». Словами своего героя Шатобриан провозглашает три незы — блемые ценности: религия, семья и родина («Всё находит место в очаровательных меч — таниях, куда нас погружает звук колокола родных мест: религия, семья, родина…» [9, с. 37]). Однако это утверждение остаётся пу — стой риторикой, в нём обнаруживается лишь оправданное просветительской традицией указание на идейно-политическую позицию самого писателя, а именно, на его привер — женность консервативным взглядам. Самим идейно-художественным содержанием ро — мана все эти основы общественной жизни человека поставлены под сомнение, беспово — ротно отвергнуты.

Необходимо сказать, что «Предисловие» есть также акт самооправдания Шатобриана. Писатель прекрасно осознавал антирелиги — озную подоплёку «Рене»: «смутные страсти», облечённые в художественно-поэтическую форму, становились непреодолимым иску — шением нового времени. В «Замогильных за — писках» Шатобриан скажет о создании «Рене» как о своей величайшей ошибке: «Если бы

«Рене» уже не существовало, я бы его сейчас не писал, если бы я мог его уничтожить, я бы его уничтожил: книга заразила умы части мо — лодёжи» [3, с. 132]. Богоотступнический ха — рактер романа «Рене», подрывающего осно — вы христианского вероучения, имеет в виду и А. де Кюстин, в письме от 26 мая 1817 года так определивший эпохальную значимость творчества Шатобриана: «Если месье де Ша — тобриан и сделал что-то хорошее, он принёс ещё больше зла Франции… К мечтательности и меланхолии он примешал гордыню и сует- ность, в храм добродетели привнёс земные страсти, благодаря ему честолюбивое устрем — ление беспокойных душ часто принимает вид религиозной созерцательности» [14, с. 9]. По верному наблюдению А. де Кюстина, одно не столько подменяется другим, сколько смеши — вается с ним до неузнавания. В том то и дело, что неразличение истины и лжи, действи — тельности и иллюзии, добродетели и порока, правды небесной и правды земной, стремле — ние к обретению веры и одновременно искус безверия – становятся в творчестве Шатобри — ана и всей последующей литературе француз- ского романтизма экзистенциальной пробле — мой, переживаемой человеческой личностью. В романах Шатобриана и других французских романтиков ярко прослеживается утрата христианской религией её онтологического и аксиологического статуса. Что означает этот перелом в сознании и мировосприятии, про — изошедший в романтическую эпоху, и можно ли объяснять его только эготизмом, абсолют — ным доверием человека собственному духов — ному опыту? Скорее всего, речь должна идти о диалогической противоречивости роман- тизма, открытого любому (в том числе и ре — лигиозному) знанию, однако изначально вос — принимающего всякое знание как неполное, ограниченное, проблемное, нуждающееся в переосмыслении в зависимости от многих интенций личностного поиска, также всегда незаконченного, до конца несостоявшегося, проблемного.

Как видно, «Гений христианства» и «Рене» объединены общим замыслом: если «Гений христианства» есть эстетическая програм — ма, то «Рене» есть её иллюстрация, худо — жественное воплощение. Таким образом, Шатобриану удаётся наметить ориентиры новой литературы, обозначить особенности романтического мировидения, а также уста — новить прочные связи между культурным сознанием эпохи и языком литературы.

Материал взят из: Вестник МГОУ «Русская филология». – 2011. — №5

(Visited 93 times, 1 visits today)