Ребенок и православная вера в книге И. Шмелева «Лето Господне»

Главная » Филология » Ребенок и православная вера в книге И. Шмелева «Лето Господне»
Филология Комментариев нет

В статье анализируется содержание религиозного опыта ребенка на примере кни — ги И. С. Шмелева «Лето Господне», делается вывод о жизнестроительной функции веры в судьбе ребенка.

This article analyzes the religious experience of the child on the example of the book by I. S. Shmelev “Leto Gospodne”, conclusion is made about the function of faith in child’s life’s modelling.

Ключевые слова: И. С. Шмелев, «Лето Господне», религия, вера, детство. Key words: I. Shmelev, “Leto Gospodne”, religion, faith, childhood.

В этой статье мы продолжаем размышления о возможных путях про — чтения духовно-нравственной русской прозы в рамках современного обра- зования, начатые в статье «Валаам в литературе русского зарубежья», опубликованной в «Вестнике Ленинградского государственного универси — тета им. А. С. Пушкина» в 2012 году [13]. Современная педагогика много занимается вопросами нравственного и духовного развития и образования ребенка. Результатом общественных дискуссий по вопросам образования

1990-х – 2000-х годов стала организация диалога церкви и школы, церкви и дошкольных учреждений. В ходе диалога был осмыслен воспитательный потенциал православия, родилось новое понимание категории духовности как интегративного качества личности, проявляющегося в деятельной любви к миру, человеку и Богу. Стали разрабатываться новые концепции воспитания и образования: «Концепция православного дошкольного вос — питания» [3], авторские образовательные ресурсы для школы по курсу

«Основы духовной культуры» [2; 5; 8; 11; 19] и дошкольных учреждений [1; 4; 6; 7; 9; 16]. Во всех школьных программах духовного образования утверждается мысль о неразрывности его с литературным образованием.

Изменилось и само литературное образование: развитие русской литерату — ры стали связывать с христианством и его православными традициями, что способствовало значительной переработке школьных программ (програм — мы Т. Ф. Курдюмовой [12], А. Г. Кутузова [15] и др.).

Действительно, потенциал русской классической литературы и ее на — следников в деле православного образования неисчерпаем. Поэтому сего — дня востребованы как специально обученные педагоги, которые ведут в школе курс «Основы духовной культуры и этики», так и педагоги, которые могли бы передать православный контекст классического литературного

© Мальцева Т. В., 2013

памятника. Мы заботимся о том, чтобы научить ребенка читать священный текст, правильно понимать вероучение, следовать традиции, но многие из нас не имеют личного детского опыта религиозной жизни в силу разных обстоятельств. Поэтому нам трудно представить, как ребенок представляет себе православные ритуалы, как они на него действуют, какие рождают ас — социации. Столкнувшийся с этой проблемой исследователь детского сло — вотворчества и психологии К. И. Чуковский писал об откровенной материалистической детской теологии в статье «Малые дети и великий Бог» (1911 год): «Вообще это сплошное отчаяние говорить с ребятами о Боге. Они всё понимают буквально, их мышление – предметное, вещное, отвлечённых понятий у них нет, и, преждевременно сообщая им о различ — ных качествах Божьих, мы тем самым невольно побуждаем их богохульст — вовать, подстрекаем, так сказать, к кощунству» [18]. Далее Чуковский рассказывает о мальчике Куке (своем семилетнем сыне Коле), который воспринимает Бога как удивительного фокусника и говорит о нем «с ка- ким-то спортсменским азартом»: «У Него миллионы тысяч глаз!! Он бежит и лежит в одно время! Одна нога на луне, другая на крыше! Он режет Себя на кусочки и – пролезет в любую дырочку!» [18].

Классическая литература может помочь восполнить этот пробел – она дает уникальный материал, основанный на личных впечатлениях писате — лей о собственном детском восприятии православия и его ритуалов. Таких примеров много: «Детство» Л. Н. Толстого, «Детские года Багрова-внука» С. Т. Аксакова, «Обломов» И. А. Гончарова, «рождественские» рассказы Ф. М. Достоевского («Мальчик у Христа на елке»), А. И. Куприна («Чу — десный доктор») и др. Но совершенно особенный материал мы находим в автобиографической книге Ивана Сергеевича Шмелева «Лето Господне», написанной писателем в зрелые годы, отягченные разлукой с Отечеством, когда в памяти всплывают и микроскопические детали невозвратимого прошлого. «Лето Господне» писалось в течение 10 лет: с 1934 по 1944 го-

ды, спустя полвека после описываемых событий (И. С. Шмелев родился в Москве в 1873 году). В произведении предстает русский быт конца XIX века, насквозь проникнутый церковностью. Оказывается, что непо — средственное ощущение близости Бога воспитывает любовь лучше, чем книжное поучение: ребенок пропитывается христианством, вбирает его из повседневности. Здесь уместно вспомнить слова известного педагога Пет — ра Федоровича Каптерева: «… церковно-православное христианство есть не только известное религиозное воззрение, но и известный уже уклад жизни, своеобразный быт, сумма народных особенностей. Праздники Рож — дества и Крещения с колядами, елками, гаданьями, зимними катаньями и удовольствиями, праздник Пасхи с весенним солнцем, куличами и пасха — ми, красными яйцами, христосованием и разговением после долгого поста, Крещенское водосвятие с купаньем в проруби желающих, Великий пост, службы Страстной недели с звонами и свечками, говенье, Троица с берез — ками, молебны, панихиды, просвирки, лампадки, колокольный звон – все

это сделалось элементом быта у русского народа, все это выражает извест — ный уклад жизни, а не только религию» [10].

Книга Шмелева родилась из ностальгии по утраченной России. С

1928 года Иван Сергеевич стал писать для русской газеты «Возрождение», издававшейся в Париже, очерки о церковных праздниках в России («Наше

Рождество», «Наша Пасха», «Наша Масленица»), потому что это был «из-

вестный уклад жизни» – уникальный, особенный, которого нет больше ни — где. Постепенно из очерков собралась книга. События в ней происходят в

1880-е годы в Москве, московское житье описано в воспоминаниях семи — летнего ребенка – мальчика Вани, восприятие мира которого невозвратимо и неповторимо. Зрелый рассказчик тоже это понимает, но отказываться от этого индивидуального опыта нельзя – это истоки собственного жизне — строительства.

Согласимся, что модель православной жизни в классической форме невозможна в современном мире, но изучение ее содержания поможет нам не ошибиться в попытках духовно-нравственного образования школьников.

Что же дает ребенку религия, вера в книге «Лето Господне»? «Лето

Господне» – это особенное произведение, которое состоит из трех повес — тей, написанных в разное время. Это некий концентрум, передающий про — цесс узнавания мира ребенком, осознания глубины жизни и своего места в ней, когда одни и те же события и праздники осмысляются с высоты сво — его хоть и небольшого, детского, но личного практического или эмоцио — нального опыта.

Открывают произведение «Праздники» (1927 – 1931). Все события в этой части упорядочены вокруг церковного и земледельческого календа- рей – от Великого Поста до масленицы. В повести описан не полный цикл годовых церковных праздников, а именно те, что особенно памятны ре — бенку и особенно торжественно или широко отмечались в его семье. Все части повести имеют «праздничные» названия: «Великий Пост», «Благо-

вещенье», «Пасха», «Розговины», «Троицын день», «Яблочный спас»,

«Рождество», «Святки», «Крещенье», «Масленица». Для ребенка эта по — следовательность символизирует жизненный порядок. Каждый праздник проходит в свое время и вбирает в себя приметы «своего» времени года, его чарующую прелесть и красоту, демонстрирует свои дары для физиче — ской и духовной жизни человека. Семилетний человек в первую очередь воспринимает физическую сторону жизни и потребности своих инстинк — тов – цвета, запахи, вкусы, погодное обрамление праздника. Но он уже пы — тается понять духовное назначение праздника через доступные ему эмоциональные ощущения.

Так, начало Великого Поста семилетним Ваней осмысляется как трудное, скорбное, покаянное время через соответствие погоды и интерье — ра: «Я просыпаюсь от резкого света в комнате: голый какой-то свет, хо-

лодный, скучный. Да, сегодня Великий Пост. Розовые занавески, с охотниками и утками, уже сняли, <…> и оттого так голо и скучно в комна-

те. Сегодня у нас Чистый Понедельник, и все у нас в доме чистят. Серень — кая погода, оттепель. Капает за окном – как плачет» [17]. Плачет, потому что «мучается сын Божий». Герою уже доступно осознание и духовного смысла праздника: «И радостное что-то копошится в сердце: новое все те — перь, другое. Теперь уж "душа начнется", – Горкин вчера рассказывал, "душу готовить надо". Говеть, поститься, к Светлому Дню готовиться», потому что «за вереницею дней Поста» будет «Святое Воскресенье, в све — тах» [17].

Доступным способом ребенок объясняет себе ритуал особенной мо — литвы поста – стояния: «Таинственные слова, священные. Что-то в них… Бог будто? Нравится мне и "яко кадило пред Тобою", и "непщевати вины о гресех", – это я выучил в молитвах. И еще – "жертва вечерняя", будто мы ужинаем в церкви, и с нами Бог. И еще – радостные слова: "чаю Воскресе — ния мертвых"! Недавно я думал, что это там дают мертвым по воскресень — ям чаю, и с булочками, как нам. Вот глупый! И еще нравится новое слово "целомудрие", – будто звон слышится? Другие это слова, не наши: Божьи это слова…» [17].

Природная и духовная жизнь для ребенка нераздельны, он делает прямые сравнения человеческой и природной жизни: «И кругом уже все – такое. Серое небо, скучное. Оно стало как будто ниже, и все притихло: и дома стали ниже и притихли, и люди загрустили, идут, наклонивши голо — ву, все в грехах. Даже веселый снег, вчера еще так хрустевший, вдруг по — чернел и мякнет, стал как толченые орехи, халва-халвой, совсем его развезло на площади. Будто и снег стал грешный» [17].

По смыслу все правильно и выходит. Ребенку доступны и нравствен — ные чувства: осознание греха и стыд за него. Наставник Вани Горкин уви — дел скорлупу от до срока съеденного пасхального яйца и сокрушался, что

«весь пост изгажен»: «Вот ты умник, ты дотерпел, знаю. И молочка в пост не пил, небось?». Выясняется, что молочка-то Ваня не пил, но съел «кусо-

чек ветчинки» и теперь мучается, признаться в этом или промолчать:

«…Мне стыдно, я совсем не могу дышать, и радостная скорлупка в луже словно велит сознаться. И я сквозь слезы, тычась в коленки Горкину, гово — рю: – Горкин… я… я… я съел ветчинки… Он садится на корточки, смотрит в мои глаза, смахивает слезинки шершавым пальцем, разглаживает мне бровки, смотрит так ласково… – Сказал, покаялся… и простит Господь. Со слезкой покаялся… и нет на тебе греха. Он целует мне мокрый глаз. Мне легко. Радостно светится скорлупка» [17]. Тут важно, чтобы рядом с ре — бенком был наставник – учитель ли, родитель ли, который, не торопясь, поговорил бы с маленьким человеком. Скорее всего, не будь у самого Шмелева в детстве умного наставника Михаила Панкратьевича Горкина – Горки – неизвестно, как сложилась бы его духовная жизнь.

Самый любимый детский праздник – Рождество – самый главный и в

церковном календаре: Спаситель родился. Для ребенка это самое чудесное и таинственное время, впечатление от него остается на всю жизнь, и при-

рода этому соответствует: «Рождество… Чудится в этом слове крепкий, морозный воздух, льдистая чистота и снежность. Самое слово это видится мне голубоватым. <…> Синеватый рассвет белеет. Снежное кружево де — ревьев легко, как воздух. Плавает гул церковный, и в этом морозном гуле шаром всплывает солнце. Пламенное оно, густое, больше обыкновенного: солнце на Рождество. Выплывает огнем за садом. Сад – в глубоком снегу, светлеет, голубеет. Вот, побежало по верхушкам; иней зарозовел; розово зачернелись галочки, проснулись; брызнуло розоватой пылью, березы по — златились, и огненно-золотые пятна пали на белый снег. Вот оно, утро Праздника, – Рождество. В детстве таким явилось – и осталось» [17].

Ночное бдение и общая молитва в церкви преображают ребенка:

«Идешь из церкви. Все – другое. Снег – святой. И звезды – святые, новые, рождественские звезды. Рождество! Посмотришь в небо. Где же она, та давняя звезда, которая волхвам явилась? Вон она: над Барминихиным дво — ром, над садом! Каждый год – над этим садом, низко. Она голубоватая. Святая. Бывало, думал: "Если к ней идти — придешь туда. Вот, прийти бы… и поклониться вместе с пастухами Рождеству! Он – в яслях, в маленькой

кормушке, как в конюшне… Смотришь, смотришь – и думаешь: "Волсви же со звездою путешествуют!..". А, маленький, я думал – волки. Да, до — брые такие волки, – думал. Звезда ведет их, а они идут, притихли. Ма — ленький Христос родился, и даже волки добрые теперь. Даже и волки рады» [17].

Колоссальное значение для ребенка имеет праздничный стол, главное

свойство которого для него – постоянство, а, значит, и годичное ожидание желанных блюд и яств, ведь каждому празднику соответствует своя еда, вкушаемая только в это время. Ребенок – не чревоугодник, но его детские инстинкты откликаются прежде всего на это материальный момент празд — ника. Вот постный стол: «Будут варить компот, делать картофельные кот — леты с черносливом и шепталой, горох, маковый хлеб с красивыми завитушками из сахарного мака, розовые баранки, заливные орехи, засаха — ренный миндаль, горох моченый, бублики и сайки, изюм кувшинный, пас — тила рябиновая, постный сахар – лимонный, малиновый, с апельсинчиками внутри, халва… А жареная гречневая каша с луком, запить кваском! А по — стные пирожки с груздями, а гречневые блины с луком по субботам… а ку — тья с мармеладом в первую субботу! А миндальное молоко с белым киселем, а киселек клюквенный с ванилью, а… великая кулебяка на Благо- вещение, с вязигой, с осетринкой! А калья, необыкновенная калья, с ку — сочками голубой икры, с маринованными огурчиками…, а "грешники", с конопляным маслом, с хрустящей корочкой, с теплою пустотой внутри!.. Неужели и т а м, куда все уходят из этой жизни, будет такое постное! И почему все такие скучные? Ведь все – другое, и много, так много радост — ного» [17]. Ваня вспоминает, что «всегда в Чистый Понедельник на ужин … пареный кочан капусты с луковой кашей и грибами»; «спокон ве-

ку» только на Вознесение пекли лесенки из теста – «Христовы лесенки» – и ели их осторожно, перекрестясь: «Кто лесенку сломает – в рай не возне — сется, грехи тяжелые»; перед Пасхой пекли «жаворонков», на Крестопо- клонной – «маковые кресты» – особое рассыпчатое печенье с запахом миндаля; на Пасху – «пасочки» и куличи; «А по субботам, с Пасхи до По — крова, пекли ватрушки. И дни забудешь, а как услышишь запах печеного творогу, так и знаешь: суббота нынче».

Теперь эта традиция утрачена, но через этот текст мы понимаем ее

очень важную функцию – для ребенка она символизирует жизненную ус — тойчивость и порядок.

Очень важна для ребенка и общая подготовка к празднику – уборка, чистка и особые ритуалы, для которых у него есть простые практические объяснения – зачем так делается. Так, перед Пасхой на стенах в доме и на дворе выжигали крестики страстной свечой: «Кажется мне, что на нашем дворе Христос. И в коровнике, и в конюшнях, и на погребице, и везде. В черном крестике от моей свечки – пришел Христос. И все – для Него, что делаем. Двор чисто выметен, и все уголки подчищены, и под навесом да — же, где был навоз. Необыкновенные эти дни – страстные, Христовы дни. Мне теперь ничего не страшно: прохожу темными сенями – и ничего, по — тому что везде Христос» [17]. Это наивное, но точное понимание спаси — тельной защиты – раз крестик выжженный есть, то и Христос здесь.

Главный урок, который получает ребенок из наблюдений за подготов-

кой и ожиданием праздника, – это определенность и устойчивость жизни, непоколебимый порядок бытия, который требует неукоснительного испол — нения, а еще ответственности и терпения – праздник получить «нельзя сра — зу, а надо приуготовляться, а то духовной радости не будет».

Вторая и третья части автобиографической трилогии – «Радости» и

«Скорби» писались в 1934 – 1944 годах. В них настрой героя иной: Ваня уже не ребенок, а «отроча» – он постился, принял причастие, и мир видит — ся ему уже более сложным и люди – разными. С одной стороны, он «при- учается к делу», уже не только смотрит на подготовку к праздникам, а и сам деятельно помогает, все запоминает, все расспрашивает, в 7 лет знает, на какой доход живет семья, каких трудов стоит достаток. С другой сторо — ны, учится нравственности: ценить и благодарить хороших людей, пони — мать, что люди делают не так, неправильно, переживать и понимать утраты. Это уже сложная духовная жизнь.

В первой части Ваню восхищает нерукотворная красота природы, а здесь он понимает, что с природное совершенство могут повторить и чело- веческие руки и начинает ценить труд и мастерство. Отец его подрядчик, нанимает плотников, гоняет плоты, по Москве много всего настроил, Ваня этим гордится и на всю жизнь запомнил рассуждение Горкина, что про — фессию плотника ни с какой другой и сравнивать нельзя: «плотник и ку-

пальни ставит, и дачи строит, при живом дереве всегда, на воле, и сравне — ния никакого нет. А струмент взять: пила, топорик, струбцинка… и рубан — ки тебе, и фуганки, и шершебель… не сравнять никак. Сапожник на "липке" весь век живет, а плотник – вольная птица: нонче он тут, а завтра под Коломну ушел… и со всяким народом сходишься, – как можно!». Вспоминает он и о Мартыне-плотнике, который «самому государю был из — вестен… песенки пел топориком», рассказывает, как плотник Ондрейка на его глазах из драночек «священного голубка» сделал на праздник:

«…Трепещут лучинки-крылья, – совсем живой! Его он вешает под подзо — ром сени, крылышки золотятся и трепещут, и все дивятся, – какие живые крылья, "как у Святого Духа!". Сквозные, они парят». «Из плотников, – рассуждает Ваня, – много самых больших святых: и Сергий Преподобный был плотником, и святой Иосиф. Это самое святое дело» [17]. Таким мас — терам под силу и ледяной дворец построить, что и сделала плотничья ар — тель отца в Москве на Рождество.

Получается в книге так, что ребенку, имеющему скудный личный опыт общения с людьми, очень помогает библейская история в правильной оценке поступков людей. Ваня много видит, думает и понимает, что в лю — дях хорошего и плохого. В доме живет Горкин – был он плотником, соста — рился, и отец оставил его жить в доме при Ване – очень он правильный, добрый, справедливый, всеми уважаемый старичок. Он Ване и рассказыва — ет священную историю. Горкин для Вани – «священный»: «За каждым ан — гел, а за Горкиным – Ангел над Ангелами, – Архистратиг. Стоит невидимо за спиной и радуется». Любит Ваня людей мастеровитых, пусть и про- стых – старичка Егорыча, который делал «масленицы» (на прянике как живые «и елки, и медведики, и горы, и цветы» и солнечная паутинка; умер Егорыч – и «масленицы исчезли. Никто без него не сделает»); Михаила Иванова, который со своей старухой живет в лесу и возит в дом вербу, уголь березовый – «очень они приятные и дымом от них пахнет» и многих — многих еще. Но не любит «грубого» и злого крестного – богача Кашина и его сына – своего ровесника – за грубость, надменность, чванство.

Библейская история как универсальная история человеческого бытия и всех возможных событий, которые могут произойти с человеком, вос- полняет недостаток жизненного и эмоционального опыта ребенка. Расска — занная Горкиным история Спасителя помогает Ване пережить и первую самую горькую утрату – смерть отца. Этому страшному событию посвя — щена третья повесть книги – «Скорби». Ваня очень искренне переживал смерть Спасителя. Примечательно переживание Вани во время молитвы в дни поста. «"Он воскреснет! И все воскреснут!" – думается во мне, и горя — чие струйки бегут из души к глазам. – Непременно воскреснут! А это… только на время страшно…"» [17].

Православный жизненный уклад дает ребенку очень позитивное ми — роощущение – защиты, радости, счастья, небесного заступничества: «По- тому-то, милок, не страшно нам ничего, под таким-то Покровом. Нам с тобой не будет ничего страшно: работай-знай – и живи, не бойся, заступа у нас великая», – так говорит Горкин; «…мне ничего не страшно», «меня за — ливает радостью и грустью, и хочется мне чудесного»; «…а завтра будет чудесный день! И потом, и еще потом, много-много, – и все чудесные»;

«…и во всем, что ни вижу я, что глядит на меня любовно, слышится мне –

так-так. И безмятежно отстукивает сердце – так-так…» [17].

«Ревнутель» веры Горкин – великий педагог, он дал наставление Ване на всю жизнь: «”Православная наша вера, русская… она, милок, самая хо — рошая, веселая! и слабого облегчает, уныние просветляет, и малым ра- дость“. И это сущая правда» ([17]. – Курсив наш. – Т. М.).

Материал взят из: Вестник Ленинградского государственного университета имени А. С. Пушкина № 4 (Том 1)-2013

(Visited 1 times, 1 visits today)