Почему же в XVI веке не удалось то, что удалось в XIX?

Главная » Политология » Почему же в XVI веке не удалось то, что удалось в XIX?
Политология Комментариев нет

В феврале 1525 года под Павией французы были разбиты войсками Карла V, и король Франциск попал в плен. Перед Италией встала грозная перспектива, что и север и юг ее ока. жутся в руках Испании. Стало ясно, что если такое положение удержится и будет санкционировано мирным договором, то все итальянские государства сделаются вассалами Карла. Было бы уже легче, если бы в Миланском герцогстве утвердились фран. цузы: оставалась бы надежда, что северные и южные «варва. ры» перегрызут друг другу горло. Но сейчас, после Павии, нужно было много усилий, чтобы побудить французов к дей. ствиям. Венеция, Флоренция, папа, особенно папа, были охва. чены жгучей тревогою. Все понимали, что нужно сделать все, чтобы не дать сомкнуться на горле Италии железным клещам. Но все колебались, и папа больше всех. Ибо именно теперь, когда спасение было в величайшей решительности, Климент не находил его в себе и, слушая советников, склонялся то к одно. му, то к другому мнению. Даже венецианские политики, всегда мудрые, как змий, мудрили чересчур и не действовали.

Только два человека оказались на высоте: Гвиччардини и

Макиавелли.

Гвиччардини был в это время «президентом», т. е. генерал. губернатором, Романьи и деятельно занимался водворением по.

рядка в этой дикой папской провинции. Макиавелли, как все. гда без денег, после долгой переписки с римскими приятелями,

решился ехать к папе, чтобы добиться увеличения гонорара за

«Историю», которую он только что кончил. Это было в мае

1525 года. Но, получив аудиенцию, Никколо, находившийся, как и все, под впечатлением маневров испанских войск, стал

говорить папе, кардиналам и вообще влиятельным лицам в ку.

рии о необходимости принять меры защиты. И выдвинул два проекта: один об укреплении Флоренции, другой о создании милиции в Тоскане и Папской области. Его доводы были так убедительны, что папа отправил его со специальным бреве 42 к Гвиччардини, чтобы узнать его мнение о возможности набора солдат в Романье. Гвиччардини в принципе очень одобрял идею Макиавелли, но находил ее неприменимой именно в Романье, где это представлялось ему опасным по разным причинам. Кро. ме того, он боялся, что для тех непосредственных целей, какие имел в виду Макиавелли, нельзя было успеть вооружить и обу. чить милицию. Никколо не настаивал. Кандидата в «principe nuovo» он в этот момент не видел; а оба его проекта в его глазах полный свой смысл получили бы лишь в том случае, если бы их осуществление было поручено именно «новому государю». Он уехал во Флоренцию и занялся другими делами.

Гвиччардини, для которого, наоборот, была важна не про. грамма, а возможность использовать благоприятную ситуацию, продолжал действовать на папу и его советников, добиваясь разрыва с Испанией. Все складывалось счастливо для проекти. руемого им союза между Римом, Венецией, Флоренцией, швей. царцами, Францией и Англией. Папа постепенно давал себя убедить. С самого начала 1526 года Гвиччардини перебрался из Болоньи в Рим и фактически сосредоточил в своих руках все сложные переговоры о новой лиге. Когда 26 мая договор о лиге был подписан в Коньяке, во Франции, Климент назначил его своим наместником во всей Церковной области и при войске (luogotenente) *. A 18 мая во Флоренции были назначены пять прокураторов по укреплениям, которые избрали канцлером и проведитором своей коллегии Макиавелли. Это был поворот. ный момент в его жизни. «Principe nuovo» по. прежнему не было видно, но опасность для Италии возрастала с каждым днем. Нужно было драться, не думая о программе, так, как когда. то Никколо писал в «Discorsi»: забыв обо всем и думая только о спасении родины и ее свободы. Макиавелли не разду. мывал. Политическая установка, вытекавшая из факта образо. вания Коньякской Лиги, была его собственной установкой. К ней примкнул Гвиччардини, крупнейший идеолог рантьер. ской группы, потянувший за собою папу. Лига была направлена

* Булла подписана 6 июня. Деятельность Гвиччардини в период подготовки и действия Коньякской Лиги очень хорошо освещены в книге: Otetea A. Guichardin, sa vie publique et sa pensee politique.

1926. Р. 137 и след. Текст буллы напечатан там же, стр. 335.

против Испании, т. е. той политической силы, которая — мы знаем — особенно энергично насаждала в Италии феодальную реакцию и была особенно опасна для торгово. промышленных групп. Лига, следовательно, знаменовала собою разрыв — он, правда, оказался временным — между Медичи и рантьерскими группами, с одной стороны, и силами феодальной реакции — с другой. Гвиччардини сделался главным агентом этой полити. ки. Никколо бросился в нее беззаветно, со всей силой своего темперамента. Начался самый кипучий период деятельности обоих друзей. Правда, положение их было разное. Гвиччарди. ни представлял особу папы, Макиавелли имел должность, сравнительно скромную. Но настоящая virtu´ — деятельный эн. тузиазм, целеустремленная активность — была именно в нем. В нем словно воскресли лучшие представители римской добле. сти, Камиллы, Цинциннаты, Сципионы, герои его «Discorsi». И то, что в чрезмерно рассудительном папском наместнике за. горались иной раз столь не свойственные ему искры подъема и воодушевления, объясняется, быть может, тем, что Никколо заражал друга сжигавшим его самого внутренним пламенем; они ведь находились в постоянных сношениях, то письменных, то личных *. Для Никколо пришла пора вспомнить и о том, что он говорил когда. то в «Discorsi» (Кн. I. Гл. 26, 27): «Кто не хо. чет вступить на путь добра, должен пойти по пути зла. Но люди идут по каким. то средним дорожкам, самым вредным, потому что не умеют быть ни совсем хорошими, ни совсем дур. ными…» «Люди не умеют быть по. честному дурными или впол. не (perfettamente) хорошими, и так как в дурном есть доля ве. личия и в какой. то мере оно благородно, — они не умеют отдаться дурному». Эти смелые слова показывают, что, даже спокойно сидя в деревне, Макиавелли ставил общественные критерии выше личных, чуял боевую атмосферу и понимал за. коны борьбы. Когда речь идет о чем. то очень важном, прежде всего когда речь идет о родине, нужно иметь мужество пользо. ваться такими средствами, которые обыкновенно считаются

* Гвиччардини с легкой руки Эдгара Кине (Quinet E. Revolutions de l’Italie. Vol. II. P. 146 sq.), смешавшего его с грязью, и Франческо де Санктиса (De Sanctis F. Nuоvi Saggi. Р. 201 sq.; Storia della letter. ital. Vol. II. P. 88 sq.), нарисовавшего такой яркий и такой отталкивающий его образ, пользуется в общем малыми симпатия. ми у историков вплоть до Томмазини. При оценке его деятельнос. ти в войне 1526—1527 гг. отрицательный взгляд на него особенно несправедлив, и поправки к нему A. Otetea (Указ. соч. С. 212) за. служивают поэтому полного внимания.

дурными, если невозможно добиться цели путями, которые обыкновенно одобряются. И не ползти жалким ужом по безо. пасным средним тропинкам, на которых легче всего погубить великое дело. «Не бойся греха, если в грехе спасение» — таков смысл афоризмов Макиавелли. И недаром он сошелся в этом с другим борцом, суровым и непреклонным, который заклеймил навеки людей средних тропинок, неспособных к добру, бегу. щих зла, недостойных ни рая, ни ада: ведь это к ним относится приговор Данте Алигьери: «взгляни и пройди» — «guarda e passa» *.

Теперь, когда Никколо был в центре такого дела, он готов был кинуть вызов всему с большим пылом, чем когда. нибудь, был готов с полной ответственностью идти «путем зла», лишь

бы это принесло пользу родине. Но он переживал тяжелые

муки, ибо не питал больших надежд на победу и задолго до

подписания пакта о Лиге вкрапливал в свои письма к Гвиччар. дини пророчества о грядущих бедах. Он жил во Флоренции и

видел, каково настроение. Люди торопились веселиться, карна. вал проходил особенно шумно, и думать о воине не желал ник.

то: это был один из видов оппозиции медичейскому режиму.

Помимо прочего, все трусили. «Такого страху насмотрелся я в

гражданах и так мало в них желаний сопротивляться тому, кто готовится проглотить их живьем, что…» ** Гвиччардини, кото.

рый в это время гигантскими усилиями проводил свои планы, возмущали колебания папы. «Когда будет упущен удобный

случай начать воину, мы все лучше узнаем, какие бедствия

принесет нам мир», — писал он Макиавелли и признавался, что

теряет ориентацию ***. Но не терял ориентацию Никколо. Он знает, что друг его ведет в Риме борьбу за смелые решения, и

шлет ему полные пригоршни аргументов, прокаленных на огне собственной страсти. Два исхода представлялись ему: или отку.

питься деньгами, или вооружиться. Первый не годится никуда,

«потому что либо я совсем слепой, либо у нас возьмут сперва

деньги, потом жизнь»… Что же делать? «Я думаю, что нужно вооружаться без малейшего промедления и не ждать, что ре.

шит Франция». В нем все кипит — от мыслей, от темперамен. та, от нетерпения. «Я скажу вам вещь, которая покажется вам

* См. остроумные параллели между Макиавелли и Данте в: Erco — le F. La politica di Machiavelli. 1926. Р. 344—351.

** Lett. fam. 200, 15 декабря 1525, к Гвиччардини.

*** «Но perduto la bussola». Lett. fam. 201, 25 января 1526 (1525 флор. ст.).

безумной, предложу план, который вы найдете либо рискован. ным, либо смешным. Но времена таковы, что требуют решений смелых, необычайных, странных». И набрасывает схему дей. ствий: поставить Джовании Медичи, самого решительного кон. дотьера Италии, во главе войска, дать ему столько солдат, сколько нужно, показать врагам и союзникам, что Италия го. това бороться. И тогда Испания с Францией подтянут свои хищные когти *. Перед ним опять — силуэт «principe nuovo». Что скажет папа? Гвиччардини и Филиппо Строцци, которому Никколо писал в том же духе, читали его письма Клименту. Папе план показался чересчур смелым. Но два месяца спустя, когда было упущено столько времени, и испанцы заняли часть миланской территории, Лига была образована, и Джованни Медичи поставлен во главе папской пехоты, на подчиненное ме. сто. Как нарочно, все делалось с опозданием и все наполовину.

Макиавелли занялся укреплением Флоренции. С ним был Пьетро Новарра, суровый воин и опытный инженер. Вдвоем они осмотрели все стены, все подступы к городу, и Новарра объявил, что берется сделать из Флоренции самую мощную крепость Италии. План был представлен папе с подробнейши. ми выкладками, финансовыми и техническими. Тем временем во Флоренцию пришла весть о бунте в войсках императора, и Никколо пишет Гвиччардини письмо, полное вдруг вспыхнув. шего, словно ждавшего только повода оптимизма: «Все стали понимать, как легко выбросить из нашей страны этих разбой. ников (ribaldi). Ради бога, не упускайте случая… Вы знаете, сколько было потеряно возможностей. Не теряйте эту. Не ду. майте, что все делается само собою, не полагайтесь на фортуну и на время». И дальше торжественно, апокалиптическим то. ном, по. латыни: «Освободите от вечной тревоги Италию, истре. бите этих свирепых зверей, в которых нет ничего человеческо. го, кроме лица и голоса» **.

Но Климент продолжал колебаться, а Макиавеллев план укрепления Флоренции объявил чересчур дорогим. Никколо вышел из себя. В один день, 2 июня, он отправил Гвиччардини целых три письма. Видно, что он с величайшим трудом подби. рает мягкие слова для почтительных возражений папе и едва сдерживается, чтобы не назвать его так, как он заслуживал:

скрягой и глупцом. Все было напрасно. Флоренция осталась

без укреплений, ибо денег Климент так и не дал.

* Lett. fam. 204, 15 марта 1526. Это письмо Томмазини называет

(Т. II. С. 8, 9) «лебединой песней Макиавелли».

** Lett. fam. 107, 17 мая 1526.

Разбитый неудачей, предвидя худшее впереди, Никколо, од. нако, не падает духом. Отечество в опасности, и он должен от. дать ему себя всего без остатка. Дела много. Нужно пробивать упрямство, тупость, самоуверенность, недальновидность тех, у кого власть. Он снова возвращается к мысли об организации милиции. Под Сиеной большой флорентийский наемный отряд был обращен в бегство кучкою дисциплинированного городско. го ополчения. Никколо пользуется этим случаем как аргумен. том. Но уже поздно. Враг приближается. Нужно думать, как спасти незащищенную Флоренцию. Ему приходит в голову сме. лый план. Быстро и вовремя осуществленный, он обещал вер. ную удачу: вторжение в неаполитанскую территорию *, чтобы обезоружить вице. короля вместе с дружественными ему Колон. на, беспрестанно угрожавшими тылу союзников. Климент от. верг и это предложение, за что и поплатился: кардинал Помпео Колонна, его соперник на конклаве, с помощью испанцев вор. вался в Рим; солдаты ограбили Ватикан, а папа едва спасся в замке Св. Ангела. Это было небольшой репетицией разгрома следующего года.

На фронте дела тоже шли плохо, несмотря на все усилия Гвиччардини. Французская армия не появлялась. Английская диверсия в Испании была отложена. Швейцарские отряды

были незначительны. Венецианские войска находились под ко.

мандою Франческо Мариа делла Ровере, герцога Урбинского,

самого безнадежного и самого трусливого из итальянских кон. дотьеров. Папскими войсками командовал граф Рангоне, пол.

ное ничтожество. С Альфонсо д’Эсте папа, вопреки настояниям

Гвиччардини, не сумел сговориться, а его тайная помощь спас. ла врагов. Когда ландскнехты Фрундсберга, двигаясь на соеди.

нение с Бурбоном, запутались в мантуанских болотах, без пищи, без артиллерии, без военных припасов и их можно было

взять голыми руками, Альфонсо послал им хлеба, снаряжение

и часть феррарской артиллерии, лучшей в Европе. А его пле.

мянник, маркиз мантуанский, Федерико Гонзага, предоставил в распоряжение ландскнехтов необходимые перевозочные сред.

ства. Ему хотелось угодить Бурбону, который доводился ему кузеном. Ровере и Рангоне прозевали все, хотя Гвиччардини

умолял их атаковать немцев. Джованни Медичи, прямодуш.

ный и импульсивный, приходил в ярость. Он таскал за бороды

мантаунских сановников, грозился вешать мантуанских при.

* Письмо к Филиппо Строцци, излагающее этот план, до нас не до. шло. См.: Tommasini. Vol. II. P. 859.

дворных, а самого маркиза поносил при всей его челяди так, что тот жаловался папе. В конце концов, выведенный из терпе. ния, чувствуя, что кругом зреет измена, Джованни решил ра. зорвать оковы, и в декабре 1526 года ударил на Фрундсберга один. Попытка кончилась его гибелью: он был смертельно ра. нен ядром феррарского фальконета под Говерполо. Макиавелли не раз ездил к Гвиччардини в лагерь союзников и по его поруче. нию ходил уговаривать генералов. Но ничто не могло побороть их трусливого упрямства. Становилось ясно, что проволочки не случайны, а намеренны и скрывают прямое предательство. Гер. цог Урбинский на эти дела смолоду был мастер.

Макиавелли должен быть и во Флоренции, и на фронте. Он разъезжает беспрерывно, забыв годы, забыв болезни — у него камни, — забыв семью. Из лагеря он пишет во Флоренцию, в Рим к Веттори. Из Флоренции к Веттори и в лагерь к Гвиччар. дини. Слово его все едино. Оно, как звон набатного колокола, несется во все стороны. Бороться до конца и не думать о мире. Сокрушается он только об одном: что генералы не хотят драть. ся и что папа против этого не протестует. Он знает, чего стоит имперская армия. Она хотя и многочисленна, но «если встре. тит неразбегающегося неприятеля, не будет в состоянии овла. деть даже пачкой». И снова припев, суровый и мужественный. Даже когда имперцы дойдут до Тосканы, «если вы не падете духом, вы можете спастись и, защищая Пизу, Пистойю, Прато и Флоренцию, добьетесь с ними соглашения, хотя и тяжелого, но во всяком случае не смертельного» *.

«Не падай духом!» Папа именно пал духом и окончательно потерял голову. Во Флоренции паника. Генералы Лиги изобре. ли новую тактику. Они следуют за неприятелем сзади, на по. чтительном расстоянии. Гвиччардини, оставшись один, не в си. лах защищать Романью и Тоскану. Макиавелли уже в Форли вместе с Гвиччардини. Бурбон смело идет вперед, зная, что враг далеко в тылу и не опасен. Он остановился на скрещении римской и флорентийской дорог. Макиавелли пишет в Рим, к Веттори исступленное письмо, чтобы заставить папу выйти из апатии хотя бы в этот последний страшный момент. «Здесь ре. шено, что если Бурбон двинется, нужно думать исключительно о войне и чтобы ни одни волос не помышлял о мире. Если не двинется, думать о мире и бросить всякие мысли о войне». Он хочет определенности, а не виляний, которые погубили дело.

«Хотя и надвигается буря, но кораблю нужно плыть, и, решив.

* Lett. fam. 223, 5 апреля 1527, к Веттори.

шись на войну, нужно отрезать все разговоры о мире. Необхо. димо, чтобы союзники шли вперед, не думая ни о чем. Потому что теперь уже нельзя ковылять (claudicare), а нужно действо. вать по. сумасшедшему (farеa all’impazzata). Ибо отчаяние час. то находит лекарство, которого не умеет отыскать свободный выбор». И дальше слова трогательные и мудрые, которых не стоили ни папа, ни бездарные хозяева Флоренции: «Я люблю мессера Франческо Гвиччардини, люблю свою родину больше, чем душу. И говорю вам то, что подсказывает мне опыт моих шестидесяти лет. Я думаю, что никогда не приходилось ломать голову над такой задачей, как сейчас, когда мир необходим, а с войною нельзя развязаться, да к тому же еще имея на руках государя, которого едва. едва может хватить только для мира или только для войны» *. Климента не хватало уже ни на что. Когда Никколо убедился, что ни у папы, ни у генералов не ос. талось ни искры мужества, он написал Веттори письмо, после. днее из дошедших до нас, быть может самое трагическое, пото. му что оно — сплошной крик отчаяния. «Бога ради, так как соглашение невозможно — если оно действительно невозмож. но, — оборвите переговоры сейчас же, немедленно и сделайте письмами и доказательствами так, чтобы союзники нам помог. ли. Ибо если заключенное соглашение — верное для нас спасе. ние, то одни переговоры, не доведенные до успешного конца, — верная гибель. И то, что соглашение необходимо, будет видно, когда оно не будет достигнуто, а если граф Гвидо это отрицает, то это потому, что он просто cazzo… 43 Кто живет войною, как эти солдаты, будет дураком, если станет хвалить мир…» **.

Все было напрасно, ибо крепкое слово, которое Макиавелли на веки вечные выжег на безмозглом сиятельном лбу графа Гвидо Рангоне, было заслужено не им одним: оно столь же точ. но характеризовало и герцога Урбинского, и правителя Фло. ренции кардинала Пассерини, и больше всех его святейшество папу Климента VII.

Войска Лиги не торопясь шли сзади «армии Бурбона, а папа, беззащитный, дрожал от страха, сидя в Ватикане. 7 мая

1527 года тактика Франческо Мариа и графа Рангоне увенча. лась блестящим успехом. Рим был взят одним ударом, и начал.

ся многодневный, неторопливый его разгром. Полководцам

Лиги оставалось любоваться красивым заревом пожара Вечно.

го города. Климент заперся в замке Св. Ангела, а Бенвенуто

* Lett. fam. 225, 16 апреля 1527.

** Lett. fam. 227, 18 апреля 1527.

Челлини, ставший главным папским пушкарем, ядрами весело отгонял от стен крепости осмелевших пьяных ландскнехтов. Гвиччардини истощил все силы убеждения, доказывая всем, что атака на занятых грабежом ландскнехтов обещает верный успех: красноречие его пропало даром. Генералы не двинулись. Флоренция при вести о римской катастрофе восстала и прогна. ла Медичи еще раз.

Никколо, которого эти события застали на фронте, собрался домой. Делать было больше нечего. Сверхчеловеческое напря. жение, в котором он находился столько времени, которое дава. ло ему ощущение полной жизни и морального очищения, кон. чилось. Крылья были сломаны. Впереди не виделось ничего. Спутники слышали, как всю дорогу тяжело вздыхал он, погру. женный в невеселые думы. Во Флоренции вместо признатель. ности за то, что было настоящим героическим подвигом, его ожидал провал его кандидатуры на старое место секретаря Кол. легии Десяти. Торгово. промышленные классы злились на него за то, что он поступил на службу к Медичи, и не сумели по. нять, что, защищая Италию от испанцев, он защищал от фео. дальной реакции итальянскую и прежде всего флорентийскую буржуазию. Буржуазия, вернувшаяся к власти и восстановив. шая республику, отвергла величайшего своего идеолога. Это было последним ударом. Смерть пришла, как избавление, очень скоро.

Прошло три года, и сбылось все, что предвидел Макиавелли. Флорентийцам, которые не хотели драться в союзе с папой и

Венецией против императора, пришлось драться одним против папы и императора. В 1527 году победа над Испанией могла быть сигналом к реформе в духе «Discorso sopra il riformar lo stato di Firenze» и открыть для флорентийской буржуазии воз. можность хозяйственного подъема. В 1530 году поражение рес. публики привело к усилению медичейского деспотизма, подчи.

нило Флоренцию сначала разнузданному господству мулата Алесандро, потом методической тирании Козимо, великого гер. цога, сына Джованни, убитого в 1526 году. И Козимо, друг и союзник испанцев, активный насадитель феодальной реакции, действовал «так, как говорится у Макиавелли в «Discorsi»: он выбирал из представителей прежней буржуазии «людей често.

любивых и беспокойных», давал им поместья, сажал на землю, заставлял переключать капиталы из промышленности и тор. говли в сельское хозяйство. Ибо ему нужен был между ним и народом класс, при помощи которого он мог осуществлять свое

господство: в точности так, как представлял себе дело Макиа. велли в «Discorsi sopra il riformar lo stato di Firenze» *.

Флорентийская буржуазия, как предсказывал Макиавелли, пала под ударами феодальной реакции, потому что итальян.

ские государства, и сама Флоренция в том числе, в 1527 году

не хотели «действовать по. сумасшедшему», чтобы изгнать

«варваров» из Италии.

В 1530 году усилия Микеланджело, продолжавшего работу

над укреплением Флоренции, там, где тупая скаредность Кли.

мента вырвала ее из рук Макиавелли, и героизм Франческо

Ферручи, взявшегося за создание милиции, согласно указани.

ям Макиавелли, опоздали ровно на три года.

Х

Если сопоставить огненные афоризмы «Il Principe», «Discor. si» и писем с тем, как Макиавелли действовал в год войны, он сразу предстанет перед нами другим человеком.

Он бросился в водоворот событий, связанных с войною, мож. но сказать, прямо с карнавала, едва успев сбросить с себя мас. карадную мишуру и наскоро ликвидировав какие. то темные дрязги, о которых флорентийские сплетники писали в Модену, Филиппо Нерли, бывшему там губернатором **. Он сразу забыл обо всем: и о Барбере, и о планах постановки своих комедии в одном из городов Романьи. Он весь отдался делу, которое бы. ло — это вдруг стало для него ясно — делом всей его жизни. В нем он искал своего катарсиса, как герои греческих траге. дии. С тою только разницей, что трагедия была не вымышлен. ная, а самая настоящая. Карающий рок в виде армии Бурбона с гулом и грохотом приближался к Флоренции и Риму, более страшный, чем все 3евсовы перуны. Когда Никколо ознако.

* См.: Machiavelli N. Opere. 1819. Vol. VI. P. 70: «Во Флоренции для установления единоличной власти… было, бы необходимо создать значительное количество дворян (assai nobili), с замками и помес. тьями, которые могли бы вместе с государем силою оружия и с помощью своего сторонничества (aderenze loro) держать в подчине. нии город и всю территорию. Ибо государь один, лишенный под. держки дворянства, не в состоянии нести тяжесть управления мо. нархией: необходимо, чтобы между ним и народом (l’universale) был промежуточный слой, который помогал бы ему над ним гос. подствовать».

** Письмо Нерли напечатано: Villari. Vol. III. P. 430.

мился с актерами этой творимой трагедии, с папой Климентом, с герцогом Франческо Мариа, с графом Рангоне, со всей пап. ской челядью в красных и лиловых рясах, он увидел, что поло. житься можно только на двух людей: на Джованни Медичи и на Франческо Гвиччардини. А когда погиб начальник «Черно. го отряда», он понял, что один Гвиччардини не может спасти положения. Если бы Макиавелли был прежним Никколо, он бы вернулся к Донато, к Барбере, к карнавалу, к хозяину осте. рии в Перкуссине, к замызганным лесным и полевым нимфам Альбергаччо: куда угодно. Но Макиавелли был уже другой. Под угрозою была родина, и он не мог, не мог физически, от. страниться от борьбы за нее, хотя знал, что она безнадежна. И кричал, что нужно действовать «по. сумасшедшему», и сам действовал по. сумасшедшему, убивая себя в бесплодных разъездах и бесполезных переговорах.

В истории редко можно встретить такую полную гармонию между словом и делом, какую являл в этот год Никколо. Он стал олицетворением virtu´ и навсегда остался для Италии — и не для одной Италии — учителем энергии, неумирающим при. мером того, как нужно и как можно действовать «по. сумасшед. шему» в трагические моменты кризисов в государстве и у наро. да. Ибо у всякого народа и во всяком государстве бывают кризисы, когда только сумасшедшая энергия становится насто. ящим делом.

Энергия Макиавелли Италии не спасла. И не пришлось ему вложить в руки «principe nuovo» победный меч, повергающий в прах врагов итальянского единства. Теперь все кандидаты в principe были в лагере врагов единства, и само единство ушло в область несбыточной надолго мечты. Почему?

Потому ли только, что Климент был нерасчетливо скуп и по. глупому труслив, потому ли, что ему не хватало ни ума, ни энергии, чтобы справиться с положением? Потому ли только, что герцог Урбинский и Гвидо Рангоне почти явно изменяли, а во Флоренции кардинал Пассерини путался и не знал, что де. лать? Или были другие причины, более глубокие, которых ни Макиавелли, ни Гвиччардини, едва ли не самые острые умы во всей Италии, не видели?

Конечно, будь на месте Климента VII Юлий II, будь во главе венецианских войск не герцог Урбинский, а Бартоломео Аль. виани, будь во главе папской армии не Рангоне, а Джованни

Медичи, Рим, быть может, не был бы взят. Но общего хода со.

бытий изменить было нельзя. Италия была обречена. Ее само.

стоятельное политическое бытие должно было надолго кон.

читься. Разница могла быть лишь и том, что в Милане сидели бы не испанские губернаторы, а французские. И причины этой неизбежной обреченности для Макиавелли и Гвиччардини были ясны лишь отчасти.

Макиавелли правильно указывал, что нужно для спасения Италии от «варваров». Единство и национальная армия. Еди. ная Италия со своей армией, не зависящей от интересов от.

дельных тиранов, всяких д’Эсте, Гонзага, делла Ровере, подчи. ненной единой воле principe, была бы способна бороться с любой страною Европы как равная с равной. Ни то, ни другое не оказалось возможно.

Во. первых, милиция. Когда Кине говорит * о роли Макиа. велли в 1526—1527 годах, ему приходит на память француз.

ская революция: и Дантон, и Сен. Жюст, и Карно, и четыр. надцать армий, и многое другое. Прекрасный повод для параллели. Почему французы могли выставить на фронт че. тырнадцать армий, а обширная Папская область и богатая Тос. кана вместе не могли выставить даже одной? Гвиччардини, ко. торый знал свою Романью, совершенно определенно объявил,

что вооружить население Романьи — значит снарядить вспомо. гательный отряд для императора, потому что половина населе. нии провинции будет больше слушаться императора, чем папу, своего государя. Макиавелли с ним не спорил. Объявить то, что Французская революция называла la leve´e en masse 44, в Тоскане было невозможно и по другой причине. Флоренция была полноправной госпожою, остальное население Тосканы

было бесправно. Во Флоренции при Содерини всеми правами пользовались только около 3000 человек, при Медичи — раз в десять меньше. Остальные города: Пиза, Ареццо, Прато, Пис. тойя, Эмполи, Ливорно, все другие, все сельское население прав не имели. Флорентийская буржуазия не желала делиться властью ни с кем, хотя знала очень хорошо, какое царит из. за

этого недовольство в городах и в деревне. Пиза лишь недавно была покорена после четырнадцатилетней войны. Ареццо бун. товал и отпадал от Флоренции. В Пистойе и Прато происхо. дили волнения. Деревня была неспокойна. Дать всему этому населению оружие — не значило ли тоже подготовить подкреп. ление для императора или для французского короля? Опыт

Ordinanza при Содерини, так позорно закончившийся в Прато, не давал больших поводов для оптимизма.

* Quinet E. Les revolutions d’Italie. 1848. Vol. II. Ch. 4.

Макиавелли нигде в своих сочинениях не ставит вопроса, из. за чего армия сражается: не в каждом отдельном случае, а вообще. В «Discorsi» нет главы, посвященной анализу эконо. мической основы римской военной мощи. В «Arte della guer. ra», в конце четвертой книги *, речь идет о том, что должен делать полководец, чтобы заставить солдат идти в бой в том или другом сражении, и приводятся в сущности примеры, как генералы обманывали солдат или действовали на их суеверие, чтобы поднять у них дух. Под конец, однако, указывается, что лучшее средство пробудить в бойцах упорство — показать им воочию, что они перед альтернативою: победить или погиб. нуть. И говорится: «Это упорство возрастает вследствие веры в полководца и любви к нему, и любви к родине… Любовь к ро. дине — чувство прирожденное (e` causato dalla natura)». Любовь к родине, следовательно, учитывается, и было бы странно, если бы она не учитывалась: древние историки ведь говорили о ней без конца. Но нет ни малейшей попытки ее проанализиро. вать. Солдаты Французской революции шли на врага, ведь тоже побуждаемые патриотизмом, l’amour sacrе´ de la patrie, но мы знаем, что такое патриотизм революционных солдат. Фран. цузская революция дала третьему сословию равноправие и из. бавила его от королевской опеки, освободила крестьян от кре. постного права и дала им землю и волю. Там не думали, что патриотизм — чувство прирожденное, и патриотизм создавали. Солдаты революции дрались за то, чтобы у них не отняли да. ров революции. Даже в самой Флоренции XVI века в разные моменты граждане республики относились к войне по. разному. При Содерини они шли в милицию, но сражались плохо. В 1526—1527 годах они трусили и не пошевелились, а в 1530, в последней борьбе против папы и императора, бились героя. ми: потому что в последней республике ожила частица демо. кратической души Савонаролы, и к власти были приобщены более широкие круги, чем при Содерини.

Макиавелли, конечно, не мог знать ни про Французскую ре. волюцию, ни про эпопею 1530 года. Но история итальянских коммун давала сколько угодно фактов, из которых при надле. жащем анализе было нетрудно получить те же выводы. У Ма. киавелли их не оказалось, потому что его классовая настроен. ность затемнила столь ясный обычно его анализ.

Макиавелли не додумался до того, что патриотизм представ. ляет собою тоже классовое чувство, что у разных групп насе.

* Machiavelli N. Opere. 1819. Vol. V. P. 308—309.

ления одного и того же государства патриотизмы могут быть различны. Его классовая природа делала его патриотом фло. рентийским и общеитальянским, классовая природа романь. ольского крестьянина могла делать его патриотом и венециан. ским и даже имперским, а классовая природа пизанского жителя могла делать и делала его патриотом французским. Экономика Италии по причинам, которые уже указывались, не могла еще создать единого патриотизма, подобно тому как сде. лала это экономика Франции, разумно направленная монтань. ярским Конвентом, в 1793 году 45.

Макиавелли вводила в заблуждение его классовая идеология, классовая идеология представителя торгово. промышленной буржуазии, и он был склонен своим настроениям придавать ха.

рактер общий. Он не подумал, что сначала нужно устранить неравноправность во Флоренции и на ее территории и заинте. ресовать в победе над врагом все население. А если и подумал, то не решился этого сказать, потому что знал, как это будет встречено его собственной группою, Точно так же Жиронда 46 не хотела дать крестьянам то, чего они требовали, и потому не

могла по. настоящему организовать армию, пока была у власти.

И единству Италии мешала в конечном счете та же экономи.

ка. Если бы Венеция искренне, без страха пошла на союз с па.

пою и Флоренцией в 1526 году, герцог Урбинский, ее кондоть.

ер, не посмел бы держаться того образа действий, который

привел Лигу к поражению. Но Венеция не могла не бояться

Флоренции и особенно папы. То, что для Макиавелли, флорен.

тийского буржуазного патриота, было спасением — вся про. грамма «нового государя», — то для венецианского буржуазно. го патриота было катастрофой, ибо объединение Италии в условиях того момента означало для Венеции потерю самостоя. тельности и превращение из царицы Адриатики в провинци. альный порт: меч «нового государя», разделавшись с мелкими,

должен был обрушиться в первую голову на нее. Наконец, ка. кими аргументами можно было заставить служить делу объ. единения этих мелких: Феррару, Мантую, Урбино, Сиену, Лукку и пр.? Ведь они должны были пасть первой его жертвой. Ведь недаром Альфонсе д’Эсте посылал пушки Фрундобергу, Франческо Мариа, щадил ландскнехтов, а Федерико Гонзага

старался их выручить. Если бы экономика Италии была благо. приятна объединению, она бы сломила и местные сепаратизмы, и династические интересы тиранов, как сломила их в XIX ве. ке. В XVI она для этого не созрела.

Вот почему в тот момент «из пламя и света рожденное сло. во», последняя глава «Il Principe», «“Марсельеза” XVI века», повисла в воздухе без отклика.

Цель, которую ставил себе Макиавелли, которой он до. бивался со всей страстью, стремясь к которой он раскрыл та. кие сокровища воли, темперамента и энергии, достигнута не была.

Ренессанс завещал задачу политического возрождения Ита. лии Risorgimento, а писал его завещание Никколо Макиавел. ли.

Материал взят из: Личность и творчество Никколо Макиавелли в оценке русских мыслителей и исследователей

(Visited 2 times, 1 visits today)