ОСОБЕННОСТИ ПОВЕСТВОВАТЕЛьНыХ МОДЕЛЕЙ В БИОГРАФИЯХ ВЛАДИМИРА НАБОКОВА, НАПИСАННыХ Б. БОЙДОМ и А. М. ЗВЕРЕВыМ

Главная » Литература » ОСОБЕННОСТИ ПОВЕСТВОВАТЕЛьНыХ МОДЕЛЕЙ В БИОГРАФИЯХ ВЛАДИМИРА НАБОКОВА, НАПИСАННыХ Б. БОЙДОМ и А. М. ЗВЕРЕВыМ
Литература Комментариев нет

В данной статье проводится попытка сравнительного анализа жанра биографии на примере двух биографий В. Набокова, написанных Б. Бой — дом и А. М. Зверевым. В центр исследования попадают структура и система образов этих текстов, а также нарративные стратегии, используемые в этих жизнеописаниях, которые связываются автором с двумя биографическими традициями. Биография Бойда описывается здесь как модель личностной идентификации читателя (которая характерна для англо-американской биографической традиции), тогда как биография Зверева характеризуется как модель культурной идентификации (которая характерна для русской традиции).

Ключевые слова: биография, культурная и личностная идентификации, нарративные стратегии, культурная память.

Жанр биографии завоевывает все большую популяр — ность как в современной литературе, так и в филологии, однако жанровые особенности жизнеописания до сих пор недостаточно от — рефлектированы в литературоведении1. В данной статье мы попыта — емся проанализировать некоторые черты русского и англоязычного жизнеописаний. Англоязычная биография представляет собой мо — дель личностной читательской идентификации и отражает станов — ление европейского индивидуализма в англоязычной литературе на протяжении XVII–XX вв. Для этой модели характерны предельная хронологизация и документированность повествования, освещение всех сторон жизни героя и сведение авторской субъективности к минимуму, благодаря чему читатель может максимально полно ото — ждествить себя с личностью биографируемого. Для русской же био- графии (особенно XX в.) характерна культурная идентификация с

субъектом жизнеописания. Для этой модели характерно погружение изучаемой личности в историко-культурный контекст и выявление живых культурных, «синтаксических» связей биографируемого с эпохой, авторская свобода в интерпретации, использовании и цити — ровании документов, нечеткая структура повествования, негласное табуирование эпизодов личной и особенно интимной жизни.

Разберем некоторые особенности данных моделей на примере двух биографий В. Набокова, написанных новозеландским иссле — дователем Б. Бойдом и русским филологом А. М. Зверевым. Двух — томный труд Бойда вышел в начале 1990-х годов. Через десять лет он был переведен на русский язык и в 2001 г. издан в России практически одновременно с биографией Набокова, написанной А. М. Зверевым для серии ЖЗЛ. Это случайное совпадение вызвало целый ряд статей и рецензий, авторы которых не могли не сравнить эти книги. Спектр сопоставительных оценок данных жизнеописа — ний невероятно обширен: одни находили, что книга А. М. Зверева написана «вкуснее» книги Б. Бойда и в ней запечатлен «весь аромат эпохи» (Г. Шульпяков2); другие писали, что «главное отличие био-

графий <…> состоит в том, что Брайан Бойд относится к Набоко-

ву с уважением, а Алексей Зверев, увы, нет» (С. Чекалова3); третьи считали, что книга русского исследователя неудачна, так как кни — га Бойда «превращает всякого пишущего на тему жизни Набокова либо в академического маргинала, либо в самоуверенного выскоч- ку» (М. Шульман4); четвертые – что книга А. М. Зверева – русский ответ «американоцентричному» жизнеописанию новозеландского ученого (А. Мирошкин5).

Отечественные набоковеды либо просто обошли ее молчанием, сухо заметив, что «мы получим право на новую биографию Набоко — ва <…> только в том случае, если нам удастся ввести в обиход доста — точное количество документов, которые по тем или иным причинам были Бойдом пропущены или недооценены» (А. Долинин6), либо высказались о ней как о некачественной компиляции книги Бой-

да, сравнив ее с первой русской биографией Набокова, написанной Б. Носиком (Ю. Левинг, Е. Сошкин7). Исключение составила ста — тья Н. Мельникова «Повесть о том, как Алексей Матвеевич поссо — рился с Владимиром Владимировичем», в которой автор наиболее взвешенно и четко высказался о недостатках и достоинствах книги А. М. Зверева. «Опусы Бойда и Зверева – разной весовой категории

<…>. Обе книги принадлежат к разным жанровым вариантам того рода сочинений, которые покрываются эластичным термином “био- графия”». Все неточности и фактологические ошибки русского био — графа8 Н. Мельников справедливо связывает не с недостаточным

усердием автора, а с требованиями жанра биографии ЖЗЛ: «Книга

288

Особенности повествовательных моделей в биографиях Владимира Набокова

вышла в популярной серии “Жизнь замечательных людей”, изна — чально рассчитанной отнюдь не на литературоведов <…>. В рамках избранного жанра популярной биографии Зверев сделал все, что требовалось <…>»9.

Попробуем разобраться, чем является биография А. М. Зве — рева – компиляцией книги Бойда или же ответом ему? Почему А. М. Зверев пишет с «неуважением» про Набокова? И главное – чем отличаются повествовательные модели, которых придержива — ются А. М. Зверев и Б. Бойд, и как эти модели соотносятся с выде — ленными выше особенностями биографических традиций?

Образ Набокова, который создает Бойд, – образ титанической личности, одинокого гения, Solus Rex, который возвышается над культурами и эпохами: «Набоков всегда был одиночкой, и любой рассказ о его жизни должен сосредоточиться на загадке его лично — сти и на том, как она проявляется в искусстве». Три характерные особенности, которые выделяет исследователь в личности писате — ля, – это его «необыкновенная самоуверенность», «беспощадная на — пряженность и концентрация его чувств к другим» и «неусыпный индивидуализм»10. Соответственно, окружающие его люди, куль-

тура, в которой развивался талант писателя, отходят на второй, а

иногда даже на третий план: «Каждое действие личной драмы На — бокова разыгрывалось в новых, самых неожиданных декорациях. Вначале небольшой уголок Российской империи <…>. Затем – рус — ская эмиграция <…>. Следующие двадцать лет – Америка <…>. С каждой сменой декораций менялись и второстепенные действую — щие лица»11.

Каждый шаг Набокова для новозеландского ученого – это ста-

новление «совершенно уникальной личности»12. Публикация в

1915 г. стихотворения «Осень» является для Бойда свидетельством

«собственного голоса» Набокова. «Другим доказательством его ис — ключительности даже в общем деле, – продолжает биограф, – слу — жит сообщение <…> о футбольном матче между школами, после которого Набоков, выступавший в обычной своей роли одинокого голкипера, был назван наиболее перспективным из новых игроков тенишевской команды»13. Невольно биограф проецирует зрелые

взгляды Набокова на его детство и отрочество. Так «побег» юного

Набокова от гувернантки для Бойда не просто детская шалость:

«Этот побег <…> снова обнаруживает в мальчике взрослого Набо — кова»14. А описывая отношение Набокова к сочинениям по русской литературе, Бойд замечает: «Уже тогда его позиция была точно та — кой, как сорок лет спустя»15.

Другой пример. Рассказывая о круге чтения Набокова- школьника, Бойд пишет: «Среди прозаиков, которых Набоков чи-

289

К. А. Волков

тал в те годы, наиболее важными были для него Гоголь, Флобер, Толстой и Чехов. Гоголя он любил за буйство гротеска, сводящего вульгарность к двум измерениям, но умудряющегося намекнуть на существование четвертого измерения, зияющего под потаенными дверцами стиля»16. Биограф не ссылается на какой-либо источник, но здесь угадываются строчки из биографии Набокова «Николай Гоголь»: «Так что же собой представляет тот странный мир, пробле — ски которого мы ловим в разрывах невинных с виду фраз? В чем-то он подлинный, но нам кажется донельзя абсурдным, так нам при — вычны декорации, которые его прикрывают. Вот из этих проблесков и проступает главный персонаж “Шинели” – робкий маленький чи — новник, – и олицетворяет дух этого тайного, но подлинного мира, который прорывается сквозь стиль Гоголя»17. Описывая же Флобе — ра, Толстого и Чехова, Бойд уже откровенно повествует о взглядах зрелого Набокова, что выглядит немного неуместным в рассказе о школьных годах Набокова.

В каждом малейшем событии жизни Набокова Бойд видит пред- чувствие, предзнаменование той системы ценностей и того таланта, которые будут у писателя в зрелости. Создается ощущение, что все это изначально было заложено в Набокове «генами либерализма» и далее фактически не менялось; менялась его психология, соци — альный статус, крепчало его художественное дарование, однако его культура, эстетические и этические взгляды были сформированы в самом начале его жизненного пути и, по сути, оставались неизмен — ны: писатель лишь неустанно шел к вершине своего творчества.

Миф о своем колоссальном индивидуализме, как известно, соз- дал сам Набоков в постсиринский период его жизни18. Понимая, ка-

кой образ нужен западной публике, он всячески подчеркивал свою

культурную обособленность, свой писательский и личностный кос — мополитизм, свою независимость от какого-либо культурного те- чения. Об этом свидетельствует ряд интервью писателя, которые в большинстве своем носили программный характер (к каждому из них он тщательно готовился, а потом лишь зачитывал письменные ответы на заранее присланные интервьюером вопросы). В 1961 г. на вопрос «Как смесь культур повлияла на ваше творчество?» он от — вечает: «Слабо. Уже к моей русской культуре примешивались мно — гие другие, особенно французская. Нет, учителей у меня не было, но некоторое родство я признаю, например, с Прустом…». В интервью

1966 г. Набоков подчеркивает: «На самом деле я не принадлежу ни одному континенту. Я курсирующий над Атлантикой челнок; до чего же синее там небо, мое собственное небо, вдали от классифи- каций и безмозглых простаков!» Другому интервьюеру он скажет:

«Я <…> никогда не принадлежал какому-либо клубу или группе.

290

Особенности повествовательных моделей в биографиях Владимира Набокова

Ни одно учение или направление никогда не оказывало на меня ни малейшего влияния»19. Когда писателя спрашивали, кто оказал на него влияние, он называл только Пьера Делаланда, выдуманного им еще в 1930-е годы философа.

Однако, как показал М. Шрайер в своих работах, 1920-е годы были для Набокова именно периодом ученичества, когда он от — тачивал свое мастерство, находясь под влиянием А. П. Чехова и И. А. Бунина20. Другой исследователь, В. Е. Александров, убеди-

тельно показал, что поэтика Набокова своими корнями уходит в

поэтическое наследие А. Белого, Н. Гумилева, а философская пози — ция писателя формировалась под влиянием трудов П. Успенского и Н. Евреинова21.

Да и сам Брайан Бойд во втором томе биографии пишет, что нельзя целиком доверяться поздним высказываниям писателя. По — чему же тогда новозеландский исследователь, столь искушенный в набоковских мистификациях, не разрушает миф о набоковском ин- дивидуализме с теми же виртуозностью и блеском, с которыми он расправляется с другими легендами о писателе22?

Это обусловлено несколькими факторами. Во-первых, англо-

язычная читательская аудитория идентифицирует себя лично, а не культурно с субъектом биографии. Именно на индивидуально — сти должно быть сфокусировано биографическое повествование. Эта индивидуальность должна быть сильной, яркой, независимой, и от внутреннего отождествления с ней читатель получает особое наслаждение. Культурный контекст описывается Бойдом лишь для того, чтобы это отождествление было достоверным. Во-вторых, как признавался сам исследователь, во время создания биографии он был очарован личностью Набокова23. Возможно, поэтому у ново-

зеландского ученого доскональный анализ документов к его био-

графии совмещается с порой чрезмерным доверием к книге вос — поминаний писателя «Другие берега». С одной стороны, англо- американская биографика выработала свой критический подход к такого рода документам. Сам Бойд признавался, что, используя воспоминания Набокова, он хотел «во-первых, интерпретировать “Другие берега” как художественное произведение – и показать, как искусство, воображение писателя может на самом деле сказать больше о Набокове, чем непосредственное копирование жизни, и, во-вторых, выискивать в тексте следы прямого копирования, непо — средственные факты жизни, скрытые под покровом искусства, то, что Набоков предпочел бы утаить от нас»24.

С другой стороны, Бойд не раз использует «Другие берега»,

перенося воспоминания писателя в свое повествование25. Так пове — ствуя об увлечении юного Набокова стихами в 1910-е годы, Бойд

291

К. А. Волков

всецело полагается на набоковские слова о том, что он вырос в ат — мосфере поэзии и к пятнадцати годам «прочел и пропустил через себя всех современных поэтов»26. Здесь Бойд ссылается на неопу — бликованные заметки Набокова для Э. Филда 1973 г., хранящиеся в архиве писателя в Монтре. Однако, принимая во внимание мифо- логизацию Набоковым своего образа, доверять его заметкам, пред — назначенным для Филда, некритично. Тем не менее Бойд, опираясь на его письма и заметки к лекциям, подробно повествует, как «юный Набоков жадно поглощал символическую поэзию», зачитываясь В. Ивановым, Блоком, Белым, Буниным и др. Однако А. Долинин, проанализировав записные тетради писателя крымского периода, пришел к выводу, что «Набоков в 1918–1919 гг. только подступает к освоению самых азов модернистской литературы и философии»27.

Очарование Набоковым приводит к тому, что многие культурно-

исторические реалии подаются Бойдом с ориентацией на произве — дения Набокова28. Таким парадоксальным образом Бойду, проана — лизировавшему и открывшему несколько сотен документов, меша- ет его же восхищение великим художником. Это опасность, о кото — рой в свое время говорил американский исследователь биографии Х. Николсон: фигура биографа может загородить фигуру биографи — руемого29. Конечно, на фоне тщательно документированного пове — ствования такие моменты почти не заметны, однако именно с этой

особенностью труда Бойда не был согласен А. М. Зверев. Признавая, что жизнеописание Бойда как свод информации и документов безу- пречен, он отмечает, что новозеландский биограф, «вопреки стрем — лению Набокова стеной отгородить биографию от интерпретации, все-таки свою интерпретацию предлагает. Она носит откровенно дифирамбический характер. <…> И этот Набоков тоже безукориз — нен всегда, во всем, абсолютно. Его путь ведет неуклонно вверх. На вершине, которая могла покориться лишь его гению, ослепи — тельно сверкает “Ада”»30. В интервью «Книжному обозрению»

(26.11.2001) А. М. Зверев говорил, что работа Бойда – «биография

все-таки официальная», и поэтому автор в ней «сглаживает проти — воречия, свойственные этому писателю и человеку».

В ответ на чрезмерную индивидуализацию и, в редких случаях, даже идеализацию образа Набокова Брайаном Бойдом исследова — тель создал свою биографию писателя, в которой он выразил соб — ственный, критический взгляд на творчество писателя, показав его художнические и личные противоречия. Если для Бойда в каждом раннем незрелом произведении Набокова просвечивает будущий величественный талант художника и его «подчас довольно суровые оценки» ограничиваются аккуратными высказываниями (о том, что, например, «несмотря на все ее хрупкое обаяние и великолепный

292

Особенности повествовательных моделей в биографиях Владимира Набокова

комментарий к Пушкину, “Университетская поэма” представляет — ся слишком сдержанной, в ней слишком мало пушкинской музыки и пушкинской страстности»31), то А. М. Зверев открыто пишет, что

«Университетская поэма» – «довольно пустенькая», драма «Изо — бретение Вальса» «оказалась не слишком удачной», финал рассказа

«Рождество» (который Бойд считает лучшим ранним набоковским рассказом) «по безвкусной иллюстративности вполне подходит для наставительного рассказика из журнала “Чтец-декламатор”, исто — чавшего слезы у чувствительных барышень на ранней заре века», а в первой книге стихов 1916 г. Зверев видит «напрокат взятые чувства и чужие слова».

Конечно, если бы Б. Бойд был столь же строг в своих оценках раннего Набокова, у него могли бы возникнуть проблемы с наслед — никами писателя, внимательно изучавшими рукопись его жизне — описания и позволившие ему работать в набоковском архиве. Но дело еще и в другом. Зверев, в отличие от своего предшественника, видит творческий путь Набокова не единым и монолитным, а глу- боко неоднородным по своей сути: «Русскоязычный Набоков был другим», – констатирует он, упомянув в одном месте про «бездухов — ность» «американского Набокова»32. Оставя за пределами нашего

анализа главный предмет спора А. М. Зверева с Бойдом о том, явля-

ются ли американские романы Набокова вершиной его творчества, обратим внимание, что в претензиях, которые предъявляет русский биограф к ранним набоковским произведениям, отражается не столько «неуважение» к писателю (как выразилась С. Чекалова), сколько желание поместить творчество Набокова в более широкий литературный и культурный контекст.

Так, анализируя его стихотворный сборник 1922 г., русский исследователь констатирует заимствования из Бальмонта, Буни — на, Блока33. Даже когда А. М. Зверев описывает год рождения На-

бокова, он замечает: «Год был дивный для русской литературы» и

далее рассказывает, что в этот год родились также Олеша и Плато — нов: «Между этими писателями мало общего, внешне – почти ни — чего. Но тождество начальной даты знаменательно. Дата означала конец относительно спокойной эпохи. И начало новой»34. Далее он не раз будет вплетать в биографический нарратив цитаты из Оле-

ши и Платонова, которые очень слабо связаны с самим Набоковым, однако передают ощущение эпохи, в которой родился писатель. Зарубежный биограф никогда бы не стал этого делать, так как это не добавляет никакой новой информации о субъекте жизнеописания. Зверев делает это вразрез с «литературой факта» ради образа, ради

«странных сближений», которые помогают представить нам эпоху

Набокова. Комментируя фразу А. М. Зверева «Год был дивный для

293

К. А. Волков

русской литературы», О. Розенблюм справедливо пишет, что «див — ный» – «ненаучный эпитет. Но книжка сделана так, что читать ее хочется из совершенно ненаучных соображений»35.

Действительно, А. М. Зверев высвечивает узоры судьбы Набоко- ва не сквозь призму новых документов, а через «ненаучные» сопо — ставления с другими современниками. Русский биограф смотрит на своего героя сквозь «культурное поколение», то есть через те «син — таксические связи», о которых писал еще Г. Винокур в книге «Био — графия и культура» (1927 г.). К синтаксическим связям ученый отно — сил «наряду с проблемами, так сказать, семейно-психологическими (наследственность, генеалогия и т. п.) также такие культурные по преимуществу проблемы, как история образования, круг культур — ных влияний и воздействий, где может быть установлена, в парал — лель семейной, своя особая генеалогия»36. Бойд довольно много

внимания уделяет «генеалогии» либерализма и таланта Набокова,

однако структурой его повествования является четкая хронологи- зация жизни писателя: в оригинале биографии наверху обозначе — но, сколько конкретно лет и даже месяцев исполняется Набокову в данном конкретном месте книги (примечательно, что в русском издании труда Бойда такая хронологизация отсутствует). Бойд по — свящает читателя во все интимные подробности его взросления, сексуального воспитания, его драк, измен, болезней, материальных трат, влюбленностей и многого другого. Порой повествование ве — дется не о годах и месяцах, а о днях и часах. Иногда оно будто бы останавливается.

Вот, например, как Брайан Бойд описывает день рождения На — бокова: «Санкт-Петербург: Рассвет, 23 апреля 1899 г. Накануне на Неве начал ломаться лед, но в этот ранний час – солнце восходит уже в 4:30 – снова ударил сильный мороз. На набережной не слыш — но цокота копыт, лишь ворчит и рокочет ломающийся лед <…>»37

и т. д. Бойд будто бы проводит экскурсию («пойдем», «обогнем»,

«нужно миновать памятник»38). Обратим еще внимание на то, что читатель переносится из настоящего в прошлое, во временную точ — ку, у которой свое прошлое («накануне начал ломаться лед») и бу — дущее («скоро здесь будет итальянское посольство»). Эта особен — ность маркирована использованием настоящего времени39.

Хронологический принцип построения биографии не сменяется синтаксическим. Когда Бойд дает развитие той или иной темы, он подчеркивает лишь исходную ее точку, сопоставляя или противо — поставляя конкретный момент жизни героя его будущему: «Школа в произведениях Набокова обычно отбрасывает мрачную тень», – пишет исследователь о школьных годах Набокова и далее дает ряд иллюстрирующих примеров из поздних произведений Набокова.

294

Особенности повествовательных моделей в биографиях Владимира Набокова

«Однако на самом деле школа в то время вовсе не была для него кошмаром»40. Таким образом, синтаксический принцип все равно

«работает» на хронологический и используется автором, чтобы от — тенить, расставить акценты, раскрасить данный момент набоков — ской жизни.

Книга Зверева устроена принципиально иначе: порой биогра — фия Набокова лишь только внешней оболочкой нарративна, а конкретное событие в жизни писателя – только повод для выска- зывания самого биографа. Иногда граница между автором и геро — ем проницаема: в начале главы о кембриджском периоде Набоко — ва точка зрения автора-биографа почти сливается с точкой зрения биографируемого: «Ощущение безоблачной радости переполняет заключительный абзац автобиографии («Другие берега». – К. В.). Пусть немцы на подступах к Парижу, куда они войдут меньше чем через месяц, пусть полным ходом идет раздел Европы между двумя тиранами, берлинским и кремлевским, и от европейской цивили — зации, похоже, в близком будущем не останется и воспоминаний. Пусть никогда больше не увидеть траву двух не смежных могил, из которых одна в столице рейха, а другая в нынешнем протекторате Богемия. В конце концов, все отступает перед главным – они вы — рвались. Наконец-то свершилось»41. Так Зверев реконструирует

психологическое состояние писателя в условиях разрушающегося

мира, кризиса цивилизации и культуры. В приведенном отрывке мы слышим не голос исследователя, восстанавливающего по кускам картину прошлого, а голос всезнающего автора, который проникает в сознание героев, на мгновенье перевоплощаясь в них42. Это марки — ровано редким для А. Зверева использованием настоящего времени

и синхронизацией времени описываемых событий с внутренним временем книги. В то же время мы видим эти события ретроспек — тивно, сквозь призму «Других берегов». Такое двойное освещение событий дает биографу возможность тут же унестись от описания внутреннего состояния его героя к 1947 г., к Э. Уилсону, далее – к роману Стейнбека, потом к «Дару», Ахматовой, Бунину и лишь че — рез полторы страницы окончательно заземлить повествование на Набокове фразой: «У Набокова все было по-другому».

Здесь проявляется и другая особенность книги А. М. Зверева – установка на многознающего читателя. Американский исследова — тель биографии Н. Хамильтон в своей книге «Как писать биогра — фию» пишет о том, что биограф обязательно должен знать, к какому читателю он обращается, каков его уровень знаний о герое повество- вания43. Если повествование Бойда репрезентативно, оно открыто

читателю, повернуто к нему как театральная сцена к зрителю, то у

Зверева читателю нужно о многом догадываться, улавливать все

295

К. А. Волков

литературные и исторические аллюзии, находиться в постоянном диалоге с автором.

Это определяет композицию и структуру его работы, не вы — держанную и строгую, как у Бойда, а гораздо более гибкую, подчас сумбурную, единственным стержнем которой является хронологи — ческая канва жизни писателя, от которой он то и дело удаляется, отдаваясь культурным ассоциациям. Эти культурные ассоциации не систематизированы. Они даются в виде своеобразного нар — ративного потока. В этом отношении интересно сравнить книгу А. М. Зверева с биографией Литтона Стрейчи, написанной амери — канцем М. Холройдом. Жизнеописание Холройда представляет со — бой двухтомное исследование субкультуры блумсберийского обще — ства, в котором развивалось творчество писателя. Вот как описывал Холройд свою работу над книгой: «Мир, в котором я жил, был ми — ром блумсберийского общества в самом начале этого (двадцатого. – К. В.) века. Моя работа содержала в себе что-то от того восторга, который переживает археолог-первооткрыватель. Пустынная terra incognita, скрывающаяся за бумагами Стрейчи, казалась мне некой ушедшей реальностью, которая постепенно выступала из мрака»44.

Биограф не случайно называет жизнь Стрейчи terra incognita: Хол-

ройд фактически был первым, кто описал жизнь Литтона Стрейчи, воссоздав при помощи сотен новых архивных данных культурный контекст эпохи. Биография Холройда – это труд историка культуры (недаром он себя сравнивает с археологом), скрупулезно работаю — щего с неизвестными читательскому миру документами.

А. М. Зверев же не является «археологом-первооткрывателем», да и не может им быть после Филда и Бойда; его задача – воспро — извести свое видение той культуры, в которой рос талант Набокова. Здесь важна не ценность найденного документа, а артистическая не — ожиданность точки зрения, важен стиль, мышление исследователя, причудливо соединяющие разрозненные, будто не связанные друг с другом факты и судьбы в единый культурно-исторический сплав. Здесь биографическая традиция, идущая от трудов Г. Винокура, Ю. Тынянова, Н. Эйдельмана, соединяется с набоковским стилем, который, безусловно, оказал влияние на повествовательную мане — ру А. М. Зверева: длинные предложения, обилие скобок, описания, перемежающиеся с незакавыченными цитатами из других произве — дений.

Вышеперечисленные особенности позволяют русскому чита — телю культурно идентифицироваться с субъектом жизнеописания, почувствовать то, что Н. Хамильтон называл культурной памя — тью («memeheredity»), а Г. Винокур «синтаксическими связями». Повествование Бойда центростремительно и сосредоточено на

296

Особенности повествовательных моделей в биографиях Владимира Набокова

фигуре биографируемого. Повествование Зверева центробежно, и часто фигура Набокова – лишь повод к высказыванию. Спектр синтаксических связей Бойда ограничен личностью и творчеством Набокова; спектр синтаксических связей у Зверева ограничен лишь самой личностью русского биографа.

Таким образом, биографии Бойда и Зверева воплощают в себе традиционную англоязычную и русскую модели биографий: жиз — неописание Бойда представляет собой модель личностной чита — тельской самоидентификации, жизнеописание Зверева – модель культурной читательской самоидентификации. Это определяет и особенности повествования у обоих ученых. Бойд использует не — сколько приемов, облегчающих процесс «вчувствования» читате — ля в мир главного героя, таких как хронологизация повествования, культурный перевод непонятных западному читателю исторических феноменов на язык англо-американской культуры, визуализация и драматизация наиболее лиричных эпизодов в жизни Набокова. Книга А. М. Зверева, напротив, не подчинена такой четкой хроноло — гизации, «синтаксические связи» личности преобладают в ней над

«эволюционной последовательностью». В русской биографии нет следования четкому делению на месяцы, которое у Бойда состав — ляет структуру книги. Также Зверев не прибегает к приему «куль — турного перевода» (не объясняя, скажем, феноменов американской жизни для русского писателя). Ценность исследования А. М. Зве — рева не в поднятых архивных данных, а в особом синкретическом видении эпохи Набокова, синтаксических связей его личности, бла — годаря которым биография становится для русского читателя моде — лью культурной самоидентификации. Цель Зверева не филологи — ческая или источниковедческая, а прежде всего художественная – создать свой образ писателя, выражая собственное специфическое видение его времени. Это определяет стиль повествования и такие особенности книги, как переключение нарратива с одной эпохи на другую, вольное обращение с источниками, воображаемая рекон — струкция непроизошедших событий, субъективность в интерпрета — ции документов о Набокове и самих произведений писателя. Грани — цы между автором, героем и читателем намерено релятивизируются, так же как различные эпохи, исторические, литературные персона — жи, судьбы русской эмиграции соединяются в единое, нераздельное синкретическое единство.

297

Материал взят из: Научный журнал Серия «Филологические науки. Литературоведение и фольклористика» № 7(69)/11

(Visited 3 times, 1 visits today)