Общество, которое не хотело понимать Макиавелли

Главная » Политология » Общество, которое не хотело понимать Макиавелли
Политология Комментариев нет

Общество, которое не хотело понимать Макиавелли и отвер. гало его, было общество Возрождения. Никколо был его род. ным детищем, но капризным и своенравным: свет и тени в нем были распределены по. другому, чем у огромного большинства.

Культура Возрождения — организм сложный и противоре. чивый. Различные ее элементы сталкивались между собою с резкой непримиримостью, но в конце концов как. то все. таки уживались вместе. Разложение быта и семьи, моральный скеп. тицизм, апофеоз удачи, преклонение перед человеком и силами его духа, перед красотою в природе и в человеческих творени. ях, расцвет искусства и литературы, первые серьезные завоева. ния науки, разрыв с церковными идеалами и утверждение мир. ских — все это переплеталось между собою и сливалось в видение необычайного блеска, который ослеплял чужестран. цев, а итальянцев наполнял гордостью и высокомерным созна. нием превосходства над другими народами.

Простейшими и самыми естественными плодами, которые произрастали в этой атмосфере, были неутолимая тяга к со. блазнам и прельщениям жизни, жадная хватка, напор, неудер. жимый рост хищных инстинктов: в идейном обрамлении, как у Пьетро Аретино, или в полной обнаженности, как у большин. ства. У Никколо всего этого было не меньше, чем у любого из современников. Но судьба не дала развернуться его аппетитам.

Его это очень сокрушало. В капитоло * «О случае» он грустно поет о том, как Случай в виде женщины с копною волос спере. ди и с голым затылком промелькнул перед ним прежде, чем он успел его схватить, а в капитоло «О фортуне», написанном в пожилые годы, жалуется, что фортуна любит молодых и сме. лых, очевидно, не решаясь причислить себя и ко второй кате. гории. Приходилось мириться, что судьба, выбирая любимцев, обошла его. Его ждала «иных восторгов глубина».

У него было нечто, чего не было ни у кого из избалованных утехами жизни: огромный, острой, безгранично смелый ум.

Уму Макиавелли была свойственна некоторая рационалистич.

ность, подчас сухость, но критическая его сила была порази.

тельна. Анализ Макиавелли не знал никаких преград, прони. кал до дна, доискивался до последних начал. Никто не умел с таким неподражаемым искусством изолировать вопрос и обна.

жать его имманентную сущность. Бесстрашие некоторых его логических операций не только смущало современников, но уже много веков бесит иезуитов, мучит моралистов и расстраи.

вает нервы буржуазным ученым.

Легкой и безболезненной жертвой анализа Макиавелли сде.

лалась очень скоро вера. Никколо был настоящим атеистом и

по духу и по научному своему облику. Библия и Отцы Церкви

были знакомы ему мало. Его начитанность была чисто мир. ская, а когда по ходу рассуждений ему приходилось касаться опасных вопросов, он, подобно Леонардо, прятал ироническую

усмешку под гримасою благочестия **. Неверие в то время от. нюдь не было чем. нибудь революционным, особенно если оно не провозглашалось в кричащих лозунгах. Католическая реак.

ция еще не пришла, а религиозного пафоса в кругах образован. ных людей давно уже не было. Придворные дамы, как Эмилия Пиа, умирали без исповеди, а пылкий республиканец Пьеро

Паоло Босколи, беседуя перед казнью с друзьями и духовни. ком, мучительно хотел умереть добрым христианином и умо.

* Капитоло (capitolo) — стихотворение обычно на дидактическую тему, написанное терцинами.

** См. напр.: Il Principe. Кн. II: «Так как этими (церковными) княже. ствами управляют высшие силы, непостижимые для человеческо. го ума, то я не буду о них говорить. Они возвеличены и хранимы Богом, и рассуждать о них может лишь человек самоуверенный и дерзкий». О крупнейшем из этих «хранимых Богом» княжеств — о Папской области — Макиавелли «рассуждал» самым уничтожа. ющим образом.

лял, чтобы у него «вынули из головы Брута»: ему никак не удавалось настроить себя благочестиво. Но атеизм у всех оста. вался делом личной совести. Ум Макиавелли был неспособен остановиться на этом. У него сейчас же стройным рядом вы. строились категории: личная вера; религия как общественное настроение, подлежащее учету и воздействию со стороны вся. кого политика; религия как сила, формирующая человеческую психологию; религиозная точка зрения, вторгающаяся в науч. ное исследование; соприкосновение религии с моралью и их совместное пертурбирующее действие при научном анализе; Церковь; духовенство.

Атеизм не нарушал канона Возрождения, ибо канон Возрож. дения признавал безграничную свободу за критикующим умом.

Но, признавая законность неверия, канон на этом останавли.

вался. Критический анализ христианской религии ставил точ.

ку где. то очень близко. Макиавелли с хмурой усмешкой смах. нул эту точку и пошел дальше.

Прежде всего он сделал одно очень важное сопоставление.

Личная вера—бессмыслица. Но пока на эту точку зрения ста. нет большинство, пройдет много времени. Религия как настро. ение широких народных масс будет существовать еще долго, и политик должен уметь этим настроением пользоваться, как

пользовались им римляне. Мало того: религиозность в народе нужно поддерживать, потому что народом религиозным легче управлять *. Это — рассуждение реального политика. Но не.

льзя закрывать глаза на то, что христианская религия, выдви. гая на первый план заботу о делах потусторонних, полагая выс. шее благо в смирении и неприятии мира, заставляет никнуть

дух, размягчает характер, принижает силу и энергию человека. Древние, наоборот, своей религией поднимали дух, прославля. ли силу, мужество, суровую непреклонность, и потому народы

древности способны были свершить великое. Христианская ре. лигия ослабляет волевую и умственную активность в человеке и в народе, и потому находятся в упадке любовь к свободе и

республиканский дух **. С этим надо бороться.

Вот цепь рассуждении, определяющих роль и значение хри.

стианской религии в общественной жизни. До них раньше Ма.

киавелли не додумывался никто, хотя все его выводы сделаны из посылок, давно усвоенных каноном Возрождения. Но Ма.

* Discorsi. Кн. I. Гл. 12.

** Discorsi. Кн. II. Гл. 2.

киавелли и на этом не остановился. Когда ему пришлось ста. вить и разрешать вопросы политической теории, он должен был задуматься над тем, чем руководствоваться в анализе. До него самые блестящие образцы теоретических рассуждений в области политики были неразрывно связаны с моралью, и так как это были рассуждения не гуманистические, а схоластиче. ские, то и с религией. Гуманисты, поскольку в своих сочинени. ях они касались политических вопросов, делали иной раз роб. кие попытки поговорить о политике свободно, но жизнь не ставила им трагических вопросов, и у них все кончалось легкой игрою ума. Макиавелли понял, что, пока он не изолирует во. просов политики от вопросов морали и религии, до тех пор он будет беспомощно топтаться на месте и не скажет ничего нуж. ного для жизни. А события были таковы, что необходимо было политические вопросы ставить и разрешать с величайшей, бес. пощадной прямотою и смелостью: для этого надо было отбро. сить все, что мешало свободному анализу, в том числе рели. гиозные и моральные соображения. И Макиавелли дерзнул. Именно за это его кляли больше всего и при жизни и особенно после смерти.

С Церковью и духовенством вообще было легче. Это была проторенная дорожка со времени первого «Новеллино» 12. Но Макиавелли не умел смеяться так, как смеялись новеллисты. Его смех был другой. В «Мандрагоре» Церковь в лице монаха фра Тимотео разрушает крепкие моральные устои у людей, ус. покаивает сомнения, продиктованные чистой совестью, толка. ет к греху и удовлетворенно позвякивает потом тридцатью сребрениками, полученными за самое безбожное с ее собствен. ной точки зрения дело. Это — не легкая насмешка. Это — сви. репая, уничтожающая сатира. Макиавелли знает, что он хочет сказать. Пока Церковь управляет совестью людей, не может быть здорового общества, ибо Церковь благословит, если это будет ей выгодно, самую последнюю гнусность, самое вопию. щее преступление. Совершенно так же, как не может быть в Италии здорового, т. е. единого и свободного государства, пока в центре страны укрепилась Папская область, которая в своих интересах идет наперекор национальным задачам страны. Тут полная параллель.

В вере, в религии, в Церкви — главное зло. Чем сложнее ста. новится жизнь, тем это зло больше. Потому что усложняющаяся жизнь — это новая жизнь, которая секуляризируется с каж. дым днем сильнее к великой невыгоде Церкви. Церковь отста. ивает свои позиции с непрерывно возрастающим озлоблением.

И тем более непреклонно и непримиримо должна нестись борь. ба со старым, еще не изжитым наследием феодального мира. Вольтер скажет потом: «Раздавите гадину» — «Ecrasez l’in. fame». Формула принадлежит ему, мысль — Макиавелли.

Доктрина Возрождения благодаря Макиавелли вбирала в себя под напором жизни новые элементы, все более решитель. ные и боевые. В ней, как и в микельанджеловском искусстве,

появлялась terribilita, нечто «грозное», что отпугивало более

робких, но с точки зрения социальных н политических задач

времени было самой естественной защитной реакцией, ибо в

«Il Principe» и в аллегориях Сикстинского плафона трепещет в

муке один и тот же дух. Страшно, но неизбежно. Жизнь —

Голгофа. Ее отражение не может быть хороводом танцующих путти 13 на светлом розовом фоне или беззаботной карнаваль.

ной песенкой.

И важно в жизни то, что нужно. Распределяя ипостаси гу. манистического канона в порядке убывающей политической,

т. е. единственно жизненной, важности, Макиавелли нашел, что ренессансный культ красоты — нечто совершенно бесполез.

ное. Он знал, конечно, что идея прекрасного в мировоззрении

эпохи играет огромную роль и является неотъемлемой частью

культуры Возрождения. Но это его не останавливало. С точки зрения трагических «быть или не быть» это не нужно. Ни кра.

сота в природе, ни красота в искусстве. В писаниях Макиавел. ли нет ни одной строки, где бы чувствовалось понимание кра.

сот природы, лирическая настроенность, подъем. Никколо

имел слабость считать себя поэтом * и стихов написал достаточ.

но. Но это — не поэзия, а рифмованный фельетон: и стихи в ко. медиях, и «Десятилетия» («Deccennali»), и «Золотой осел»

(«Asino d’oro»), и capitoli, и песни. Настоящий подъем, трепет подлинного чувства, пламенная лирика — политическая — у

Макиавелли не в стихах.

С таким же равнодушием, как к природе, относился он и к

искусству. В «Истории Флоренции» оно не играет никакой роли. Даже рассказывая о Козимо и Лоренцо, он оставил совер.

шенно в тени вопросы искусства. Имена Брунеллеско, Гиберти, Донателло, всей плеяды художников, работавших при Лорен.

цо, даже не упоминаются. В характеристике Лоренцо есть

* Он был очень обижен на Ариосто за то, что тот, перечисляя в

«Orlando Furioso» 14 крупнейших современных поэтов, не упомя.

нул его имени, «отбросил его как собаку». См.: Lett. fam. 166, к

Луиджи Аламани.

только одна фраза: «Он очень любил всякого художника, выда. ющегося в своей области» *.

А в «Arte della guerra» он говорит про Италию, что она «вос. крешает мертвые вещи: поэзию, живопись, скульптуру» **.

В идеологии Возрождения его интересует только индивидуа. листическая доктрина, но в его руках она стала неузнаваема. У гуманистов интерес к человеку есть интерес к личности. Он замкнут в кругу этических проблем. Макиавелли этот круг раз. рывает. Человек у него берется в самом широком смысле слова, и опять строятся категории: человек, люди; соединение людей, т. е. общество; жизнь общества и борьба общественных групп; возникновение власти; властитель и различные его типы; госу. дарство и различные его формы; государственное устройство; столкновение между государствами; война; нация. Его интерес возрастает по мере того, как он двигается в этой цепи все даль. ше. Меньше всего интересует его отдельная личность. Зато ни. кто до него не подвергал такому всеобъемлющему анализу человека «как существо общежительное». В миропонимании Возрождения Макиавелли — рубеж. Он первый стал изучать человека и человеческие отношения не с этической, а с социо. логической точки зрения, и это у него не случайные проблес. ки, не единичные озарения, а выношенная до конца мысль, ко. торой не хватало только систематического изложения и четкой терминологии, чтобы сразу войти в идейную сокровищницу че. ловечества. А в идеологии Возрождения ломка этической уста. новки и внесение социологической имело еще один колоссаль. ный результат. От звена к звену, от силлогизма к силлогизму, неотразимым напряжением логической мысли Макиавелли приходит к тому, что требует от него социальный заказ: к со. зданию политической теории Возрождения.

В сравнении с его конструкциями кажутся детским лепетом не только чисто этические этюды Петрарки и Салютати, но и сравнительно зрелые, тронутые и социологическим прозрением и политическим анализом рассуждения Бруни, Поджо, Понта. но. Между тем формально Макиавелли был вооружен для этой задачи гораздо хуже и не обладал такой колоссальной начитан. ностью в классиках, как крупнейшие представители гуманизма. Но он в ней и не нуждался: ему было достаточно начитанности в размерах, строго необходимых для проверки своей мысли. Он

* Storia Fiorentine. Кн. VIII. Гл. 36; «Amuva maraviglfosamente qualunque era in una arte eccelente».

** Там же. Кн. VII, в самом конце. См. в: Machiavelli N. Opere. 1819.

Vol. V. P. 420.

подходил к Ливию и Тациту, к Плутарху и Полибию совсем не так, как гуманисты. Их интерес к древним был научный. Практических целей они не преследовали. Они не «беседовали с классиками», не «спрашивали у них объяснения их дей. ствий», и те не «отвечали им благосклонно». Для Макиавелли классики только такой смысл и имели. Все, что в них было ему интересно, интересно было потому, что находило применение в жизни, в делах сегодняшнего дня. Античные историки и мыс. лители помогали ему понимать отношения, в которых жил он сам, которые затрагивали его, людей его группы, его родной город, родную его страну. Но никогда не полагался он на клас. сиков всецело. Если они служили оселком, которым он прове. рял свои наблюдения и мысли, то их он тоже проверял соб. ственным опытом и данными истории итальянских коммун. Наряду со Спартой, Афинами, Римом, Карфагеном он обращал. ся к прошлому Болоньи, Перуджи, Сиены, Фаэнцы и никогда не упускал из поля зрения Венецию и Флоренцию, Милан и Неаполь. Чтобы понять до конца, например, Цезаря Борджиа, вскрыть то типическое и практически нужное, что в нем име. ется, на него нужно предварительно накинуть римскую тогу. Простого наблюдения недостаточно, хотя бы оно было самое пристальное; хотя бы оно длилось месяцами. Сравните письма Легации в Имолу, записку о том, как герцог Валентино распра. вился с кондотьерами, и страницы, посвященные Цезарю в «Il Principe». Донесения Легации накопляют наблюдения над жи. вым человеком, ряд моментальных фотографий, скрупулезно точных, день за днем, с 7 октября по 21 января 1502 года *. Записка химически «обрабатывает» герцога Валентино Ливием и Тацитом, и в результате этой «реакции» получается Цезарь Борджиа стилизованный, уже не во всем похожий на подлин. ного Цезаря Легации. «Il Principe» подводит итоги; в нем гер. цог Валентине — отвлеченный, разложенный на ряд максим практической политики: кто желает, может ими пользоваться. И когда угодно: сейчас, через сто лет, через пятьсот лет.

Без классиков построения Макиавелли остались бы не впол. не законченными. Ho классики для него материал подсобный. Макиавелли — не гуманист: в тревожное время, в которое ему

пришлись жить, типичными гуманистами могли быть только

бездарные и бездушные люди. Но он — подлинный человек

Возрождения, а его политическая теория — подлинная доктри.

* Год по флорентийскому календарю начинался не 1 января, а

25 марта.

на Возрождения. В ней вековой опыт социальной ячейки Воз. рождения — итальянской коммуны — подвергнут обобщающе. му анализу, очищен от плевел церковной идеологии, проверен на классиках. И оплодотворен могучим порывом к действию, идеей virtu´.

Что такое макиавеллева virtu´? Это последнее слово ренес. сансного индивидуализма, венчание его теории с духом живого дела, прославление и апофеоз действенной энергии человека. Virtu´ — не «добродетель» Петрарки, почерпнувшего сию фор. мулу у Цицерона, и не «добродетель» Бруни, взятая напрокат у стоиков, и даже не радостная стилизация здорового жизнен. ного инстинкта, формулированная Валлою по эпикурейским образцам. Макиавеллева virtu´ — это воля, вооруженная умом, и ум, окрыленный волею, страстный зов к планомерному, созна. тельному, самому нужному делу: завет его времени будущему.

Идеология Возрождения — от начала до конца идеология переходного исторического периода, эпохи разложения фео. дального общества и возникновения общества буржуазного. И от начала до конца эту идеологию определяют интересы бур. жуазии, обороняющейся и наступающей, слабеющей и торже.

ствующей, побеждающей и побеждаемой; смотря по тому, как

складывалась и коммунах социальная группировка и какая

группа буржуазии давала тон.

Какую же группу буржуазии представляет Макиавелли?

И как интересы группы, им представляемой, запечатлелись в

его политической доктрине?

V

Когда Макиавелли поступил на службу, уже были налицо признаки кризиса, который переживало итальянское народное хозяйство. Кончился подъем, под знаком которого Италия жила, несмотря на все потрясения, чуть ли не со времени пер. вого крестового похода. Торговля и промышленность, на кото. рых зиждилось хозяйственное благополучие Италии, начинали клониться к упадку, и люди прозорливые это чувствовали не со вчерашнего дня. Лоренцо Великолепный, глава крупнейшей банкирской фирмы Италии, вложившей большие капиталы и в торговлю, и в промышленность, первый начал принимать меры, чтобы его банк не сделался жертвою кризиса. И эти меры производили, очевидно, настолько сильное впечатление, что и Гвиччардини, и Макиавелли, ближайшие после его смер. ти историки Флоренции, тщательно их отмечают.

Гвиччардини говорит *: «Так как в Лионе, в Милане, в Брюг. ге и в других городах, где были у него торговые агентуры и конторы, росли издержки на представительство и на дары, а прибыли падали, ибо делами управляли люди малоспособные… и отчеты сдавались плохо — сам Лоренцо не смыслил в торгов. ле и не заботился о ней, — то дела пришли в такое расстрой. ство, что он был накануне разорения… Убедившись в том, что торговля идет плохо, он стал скупать земли на 15 или 20 тысяч дукатов…»

Макиавелли рисует дело так же, как и Гвиччардини **.

«В делах торговых он (Лоренцо) был очень несчастлив, ибо из.

за недобросовестности служащих, которые управляли его дела.

ми не как частные люди, а как владетельные особы, во многих

местах он понес большие денежные потери… Поэтому, чтобы

не испытывать больше судьбу на этом поприще, он, отказав.

шись от коммерческих предприятий (mercantili industrie), об.

ратился к скупке земель как к богатству более прочному и на.

дежному».

В этих указаниях обращают на себя внимание две вещи.

Прежде всего, Лоренцо сознательно извлекает капиталы из тор.

говли и промышленности и вкладывает их в землю, считая, что

земельная рента вернее. И нужно заметить, что он не только

скупает земли, но и всеми другими способами старается сосре.

доточить в своих руках как можно больше земельных владе.

ний, словно предчувствуя, что в недалеком будущем земля дей.

ствительно станет более надежным богатством. Так, избрав для

своего второго сына духовную карьеру (1483), Лоренцо восполь.

зовался своим огромным влиянием на папу Иннокентия VIII и

начал такую безудержную охоту за бенефициями для сына, что

в его руках сосредоточились огромные церковные поместья в

Италии и за Альпами. Распоряжение ими, юридически ограни.

ченное определенными нормами, на деле было почти свободно,

и касса медичейского банка получила очень неплохое подспо.

рье***.

То, что Лоренцо начал, следом за ним стали делать другие

крупные капиталисты флорентийские: Каппони, Пуччи, Руч.

челаи, Валори, Гвиччардини, Веттори и другие ****.

* Storia Fior. // Op. ined. Vol. III. P. 87—88.

** Machiavelli N. Storia Fiorentine / Ed. le Monnier. 1857. Vol. VIII.

P. 36.

*** Piccoti G. В. La giovinezza di Leone X. 1928. Р. 81.

**** См.: Anzilotti. La crisi constituzionale della Repubblica Fiorentina.

1912. Р. 8—9. Автор нашел обильные указания на скупку земель в

И одно то обстоятельство, что тяга капиталов к земле уже в

80.х годах XV века становилась явлением далеко не исключи.

тельным, заставляет с большим сомнением относиться ко вто.

рому единогласному указанию Гвиччардини и Макиавелли: что торговля и промышленность давали убытки потому, что служа.

щие медичейские были людьми неспособными или недобросове. стными. У Медичи, надо думать, всегда было достаточно служа.

щих и неспособных, и недобросовестных, а дела прежде шли

отлично. Правда, после смерти Козимо служащие стали позво.

лять себе не так строго подчиняться указаниям из Флоренции, и это приводило иногда к большим потерям *. Но главная при.

чина была вовсе не в этом. Менялась мировая хозяйственная конъюнктура. Лоренцо это понял, ибо неправ Гвиччардини, что

Лоренцо «не смыслил в торговле». Он уступал, конечно, в ком.

мерческих способностях Козимо, но отнюдь не был плохим

купцом. Ему только не хватало специально коммерческой под. готовки и собственного опыта, потому что его готовили к поли.

тической карьере больше, чем к купеческой **. Теперь, через четыреста с лишком лет, ход заключений банкира. правителя,

прибегавшего для перестраховки своих доходов к скупке зе.

мель, для нас совершенно ясен.

В Европе назревали повороты, последствия которых нужно было учитывать самым серьезным образом. В Англии кончи.

лась война Роз, которая проделала вследствие неплатежеспо. собности Эдуарда IV 15 очень большую брешь в активе банка

Медичи. Там появилась единая твердая власть. Она по. хозяйски

стала на страже английской шерсти — продукта, без которого

флорентийская суконная промышленность не могла существо. вать. Во Франции Людовик XI 16 закончил собирание коронных

ленов, и Анжуйские 17 притязания на Неаполь, никогда не забывавшиеся, и притязания Орлеанского дома, связанные с

правами Валентины Висконти на Милан, только теперь стано.

вились опасны, как скверная заноза, которая сначала не беспо.

деловых бумагах этих фирм, хранящихся во флорентинском архи. ве. Только нельзя, как это он делает, без оговорок утверждать, что

«движение капиталов в деревню началось издавна» (он ссылается на книгу Родолико, посвященную концу XIV в.). Была большая разница между двумя моментами. Тогда покупали земли вслед.

ствие обилия доходов, теперь — чтобы спасти доходы; ибо в конце

XIV в. был расцвет, в конце XV начинался упадок.

* См.: Meltzing О. Das Bankhaus der Medici und seine Vorlaufer.

1906. S. 134—139.

** См.: Ibid. S. 122—123.

коила, а потом прикинулась болеть. Пока Флоренция в союзе с Миланом и Венецией вела воину против папы Сикста IV и Не. аполя 18 — ее с необычайным терпением описал Макиавелли, — Лоренцо не раз угадывал хищную заинтересованность Людови. ка XI в итальянских делах * и с тревогой обращал взоры на се. вер. Куда направится боевая энергия неугомонившегося еще французского рыцарства теперь, когда прошла опасность со стороны Англии и кончились феодальные усобицы? А с другой стороны, теперь, когда в Англии и Франции наступило внут. реннее успокоение, установилось политическое единство, по. явилась крепкая власть, будет ли там поприще для работы ита. льянских капиталов или им придется уступать поле молодым национальным капиталам, переживающим буйную эпопею первоначального накопления? Ничего радостного не виделось и со стороны Испании. Там Кастилия объединилась с Араго. ном 19, у которого тоже традиционные притязания на итальян. скую землю, на Неаполь и Сицилию. Правда, там завязалась смертельная борьба с маврами, но она имеет все шансы кон. читься счастливо. Куда бросятся неисчерпанные силы новой Испании? А с Востока, где тридцать с лишним лет назад пал под ударами турок Константинополь, где войска и флот султа. на обирают венецианские владения на морях и закупоривают торговые пути, не грозят ли новые бури? А на Западе, где ищут доступа к левантским рынкам кругом света, если найдут, не будет ли Италии совсем плохо?

Лоренцо делал все, что мог, чтобы предотвратить опасность. Он был творцом системы равновесия в Италии, очень плохого, но единственно возможного в то время вида единения. Оно пре.

кращало на более или менее длительный срок внутренние усо.

бицы, но не гарантировало ни от чего. На политической почве

добиться большего было нельзя, ибо у Венеции, у Милана, у курии, у Неаполя были свои интересы, как и у Флоренции, и

ни одно из пяти государств не было достаточно слабо, чтобы другие могли общими силами заставить его покориться. Труд.

ность чисто политического соглашения коренилась главным об.

разом в том, что среди пяти крупных итальянских государств

было одно, имевшее не только итальянский, но и международ. ный характер: Папская область. Губительная политическая

роль Рима в Италии, раскрытая с такой сокрушающей убе.

* Со времени издания писем Людовика XI (Carauare, Vaesen et Man — drot. Lettres de Louis XI. 1883—1909; см. особенно т. VII. С. 286 и следующие) у нас имеются документальные доказательства этого.

дительностью Макиавелли, становилась ясна уже и до него, и Лоренцо, конечно, приходилось задумываться над тем, какой оборот примут дела, если место «ставшего его глазами» Инно. кентия VIII, папский престол, займет первосвященник более воинственный или более чадолюбивый, чем Сикст IV. И Ита. лии повезло. После Иннокентия пришел сверхчадолюбивый Александр VI, а за ним через короткий промежуток сверхвоин. ственный Юлий II: после Юлия надолго исчезли надежды на осуществление единства.

В непримиримости политических интересов было главное несчастье Италии. Она порождала все ее национальные беды. Она мешала политическому объединению по примеру Франции и Испании. Она была причиной ее беззащитности перед чу. жеземцами. И была неустранима, ибо в основе ее лежали чрез. вычайно резкие экономические противоположности между отдельными ее частями. Типично промышленная, богатая ка. питалами Флоренция в кольце своего contado 20 с цветущими зем. ледельческими культурами, рядом — чресполосно. феодальная, полудикая Романья, яблоко раздора между курией и Венеци. ей — закрепленная за Римом Юлием II и перманентно разо. ренная римская Кампанья, а дальше к югу — нищие горные скотоводческие районы Неаполитанского Reame 21. Венеция с крепкими отдельными отраслями индустрии и с огромной тор. говлей в большом стиле, по соседству — ломбардские города с падающей промышленностью, за ними — Генуя с падающей торговлей. Между крупными государствами — клинья мелких. Мантуя, Феррара, Урбино с сильными феодальными пережит. ками, с хозяйством преимущественно земледельческим, с мел. кими предприятиями по добыче сырья, с торговыми монополи. ями казны и с военным предпринимательством (кондотьерская индустрия, если можно так выразиться), делающим хорошие дела; или Сиена, копировавшая в малом масштабе Флоренцию; или Лукка, хиревшая все больше; или Болонья, безуспешно пытавшаяся хозяйственно организовать Романью. Пестрый конгломерат государств, среди которых и районы с типично ак. тивной экономической политикой, как Флоренция и особенно Венеция, и не менее крупные — с типично пассивной: Рим, не. насытная утроба. потребительница, и полуфеодальный Неа. поль. Каждое из этих государств, больших и малых, гораздо теснее было связано со своими сырьевыми базами и с рынками сбыта вне Италии, чем одно с другим. Наоборот, друг с другом они чаще всего были конкурентами или очень несговорчивыми и не всегда добросовестными контрагентами.

Экономические противоположности были чрезвычайно неус. тупчивы, так как в них кристаллизовались результаты очень раннего и буйного роста благосостояния, обострившего местные особенности. И самый гениальный политик не сумел бы в этот момент найти равнодействующую, которая сгладила бы эти противоречия. Лишь постепенно, веками, стали утрачивать они свою остроту, и между отдельными частями страны могло уста. новиться такое хозяйственное сотрудничество, при котором по. литическое объединение сделалось возможно.

Когда Макиавелли поступил на службу (1498), уже испол. нилось многое из того, что предвидел и чего боялся Лоренцо Медичи. Французское рыцарство прошло через всю Италию с Карлом VIII, ограбив ее, а теперь собирался завоевывать Ми. лан преемник Карла, Людовик XII 22. В Англии купцы и банки. ры итальянские терпели поношение и вытеснялись с острова с немалым ущербом. В Испании борьба с маврами была кончена, и Гонсальво Кордовский, il gran capitano 23, дал уже почувство. вать силу своего меча неаполитанской земле. Турки настойчи. во и методично продолжали свои завоевания. В поисках путей в Индию генуэзец Христофор Колумб нашел Америку, но его открытие принесло огромные выгоды Испании и до корня по. трясло весь организм итальянской торговли. Ее приходилось свертывать все больше. Промышленность итальянских городов все с большим трудом находила сбыт для своих изделий. Пада. ли доходы. Уменьшались богатства. И — что было страшнее всего — будущее не сулило никакого улучшения. Эпохе хозяй. ственного расцвета итальянской буржуазии приходил конец по. настоящему. Поднимали голову другие классы — землевла. дельческие и уже начинали кое. где играть заметную роль.

Открывалась новая эра. Ее назовут потом эрою феодальной реакции. Потрясениями, которые она принесла Италии, страна расплачивалась за процветание предыдущих четырех веков. Европа, которую Италия эксплуатировала столько времени, дождалась наконец момента, когда страна величайших богатств оказалась перед нею беззащитной. Старые феодальные государ. ства переживали подъем, Италия — уклон. За Альпами начи. налась ликвидация феодальных отношений, сковывавших хо. зяйственный рост, Италию заливали волны нового феодального прилива.

Время было насыщено событиями грозными и важными и, как всякая переломная пора, давало неисчерпаемый материал для наблюдения и анализа. Макиавелли стоял в самой гуще жизни и прекрасно понимал смысл происходившего. Он видел,

что продвижение капиталов в деревню раскалывает буржуа. зию, лишает ее политического веса и, наоборот, увеличивает политический вес враждебных буржуазии феодальных классов. Он был флорентиец и знал, как опасна такая ситуация.

Чтобы понять ход его мыслей, нужно бросить взгляд на эво. люцию общественных классов в родном его городе.

Материал взят из: Личность и творчество Никколо Макиавелли в оценке русских мыслителей и исследователей

(Visited 2 times, 1 visits today)