Образ матери в ранней лирике Марины Цветаевой

Главная » Филология » Образ матери в ранней лирике Марины Цветаевой
Филология Комментариев нет

В двух ранних сборниках Марины Цветаевой «Волшебный фонарь» и «Вечерний альбом» образ матери является определяющим. Разносторонне одаренная, Мария Мейн могла стать выдающейся пианисткой, но судьба ее сложилась иначе. Образ матери в лирике Цветаевой трагичен. Именно она передала дочери любовь к музыке, тонкое понимание Красоты и Искусства.

Ключевые слова: Марина Цветаева; Мария Мейн; ранняя лирика; образ матери

Видно грусть оставила в наследство Ты, о мама, девочкам своим… (М. И. Цветаева. «Маме»)

нтерес к первым, ранним сборникам Марины Цветаевой, помог найти мало освещенную в исследовательской литературе область лирики великого поэта — область дома, в котором складывалось иопределялось мировидение будущей бунтарки.

Дом в цветаевской «поэтике бездомья» выступает как своеобраз — ная модель мира, в которой и время, и пространство, и перемены проис — ходят в соответствии с изменениями в мировосприятии самой Цветаевой, это и пространство, имеющее свой дух, обретший в стихах и воспомина — ниях «телесность» (зала, детская), и семья — два главных человека на всю жизнь — сестра Ася (Анастасия Цветаева) и мать (Мария Мейн).

Столь близкое русскому менталитету понимание ДОМА через категории уюта, тепла и близости для лирики Цветаевой не годится вовсе. И хотя тради — ционно центральный образ матери может, без сомнения, быть назван опреде- ляющим для двух ранних сборников — «Волшебный фонарь» и «Вечерний альбом», — он исполнен в совершенно ином ключе, что отчасти продиктова — но мировидением самого поэта, отчасти действительной атмосферой семьи. Цветаева далека от бытописательства даже в ранней лирике. Эта чуждость

предметному миру, интерес ко всему одухотворенному, тонкое понимание ис — кусства как нечто живого — от матери.

Разносторонне одаренная, Мария Мейн, по свидетельству А. И. Цветаевой, музыке училась у Муромцевой, любимой ученицы Н. Рубинштейна, живопи- си — у художника Клодта. Исследователь А. Саакянц [4] пишет, что в своих дневниковых тетрадях Мария Мейн предстает человеком, тонко чувствую — щим и понимающим искусство, обожающим русскую литературу; дневники раскрывают сложный мир ее чувств и помыслов, выдающих в ней неординар — ную и глубоко трагическую натуру.

О трагичности натуры Марии Мейн мы можем судить и по воспоминаниям

обеих дочерей. Марина Цветаева писала в очерке «Мой Пушкин» [3: с. 274]:

«Моя мать выбрала самый тяжелый жребий — вдвое старшего вдовца, с дву — мя детьми, влюбленного в покойницу… (первую жену В. Иловайскую) на де — тей и на чужую беду вышла замуж, любя и продолжая любить того, с которым потом никогда не искала встречи и которому, впервые и нечаянно встретив — шись с ним на лекции мужа, на вопрос о жизни, счастье и так далее, ответила: “Моей дочери год, она очень крупная и умная, и я совершенно счастлива…”. Боже, как в эту минуту она должна была меня, умную и крупную, ненави — деть за то, что я — не его дочь!» Об этой неразделенной и первой — нет, единственной! — любви Марии Мейн известно немного. Ни имени, ни фами — лии — только бал, на котором семнадцатилетней девушкой повстречала она его, женатого человека, который жил в ее сердце всю жизнь, звучал в ее музы — ке… С этой встречей поселилась в судьбе Марии Мейн великая трагедия, быть может, оттого и музыка, рожденная ее руками, руками гениальной пианистки, никогда не видевшей сцены, была так восхитительна. В очерке «Мать и музы — ка» Марина Цветаева [2: с. 158] опишет случай в Мюнхене как во время игры матери незнакомый чужой мальчик, зачарованный этой игрой, попросту упал вместе со стулом, на котором сидел, ей под ноги. Никто из присутствующих не только не засмеялся, но и каждому ясно было, что невозможно быть рядом и не быть завороженным силой такого искусства. «Никогда не забуду своей матери с чужим мальчиком, — пишет Цветаева. — Это был самый глубокий, за всю мою жизнь, поклон». Так от матери с самого детства и через всю жизнь далее — огромная сопричастность Искусству.

Войдя в дом мужа молодой хозяйкой, она столкнулась с бытом в серости

той повседневности, которая угнетала ее тонкую натуру. Однако приняла твердое и до конца исполненное ею решение: двум детям Цветаева от пер — вого брака с актрисой и певицей В. Иловайской быть матерью (младший Андрюша так и звал ее мамой), а мужу, известному на весь мир историку и филологу, — помощницей. В залах белокаменного музея на Волхонке столь — ко ее труда! Вся иностранная переписка Цветаева лежала на ее плечах. Оди — ночество, невнимание вечно занятого мужа, позже — дети, всегда — домаш — ние обязанности (думать о том, что заказать на обед!) — все это, а главное невозможность свободно отдаться музыке, способствовало тому, что Мария Мейн сама определила свою действительность. Дети вечно видели мать с книгой, слышали мать за роялем — так она БЫЛА, спасаясь, как в омуте, в своем великом искусстве.

В старом вальсе штраусовском впервые

Мы услышали твой тихий зов…

[1: с. 10, «Маме»]

По-настоящему формульными в определении значения образа матери в цветаевской лирике могут быть строки:

Мы, как ты, приветствуем закаты, Упиваясь близостью конца.

Все, чем в лучший вечер мы богаты, Нам тобою вложено в сердца.

[1: с. 10, «Маме»]

Образ ее возвышен, окутан печалью, все ее существо проникнуто звуками вальсов, она прекрасна, и никогда не увидеть ее за сервированным к ужину столом, рядом с чем-то еще из мира предметной действительности, и только дети порой нарушают границы ее особого измерения любопытным вопросом, суетой, желанием поиграть, ее дети, еще не доступные большому искусству, живущие в мире шума и игр.

…Гневом глаза загорелись у графа:

«Здесь я, княгиня, по благости рока!»

— «Мама, а в море не тонет жирафа?» Мама душою — далеко!

— «Мама, смотри: паутинка в котлете!» В голосе детском упрек и угроза.

Мама очнулась от вымыслов: дети — Горькая проза.

[1: с. 46, «Мама за книгой»]

Параллельное существование в этом тексте мира детства как мира житейской прозы и романтизированного мира высоких чувств в романах

«пера и шпаги» продолжают контраст, лежащий в основе всего образа ма — тери. Она сама существует на грани желаемой фантазии и выдуманных грез и досадной действительности. Умело гиперболизированное противо — речие между «сверканьем кинжала» и домиком из кубиков усиливается преувеличенно театральным благородством героев, «княгини» и «графа» со сложной высокопарной речью и наивным детским вопросом о «жи — рафе».

Мать словно принадлежит иному измерению, она близка — и недости — жима, она совершенно не замечает, что рядом, в детском мирке, в ней нуж — даются. В стихотворении «Пробужденье» контрастность образа реализуется через пространство: миру детской комнаты противопоставлена далекая зала, где стоит рояль.

т р и б у Н а М о л о д ы х у ч ё Н ы х 113

Бедный разбужен! Черед

За баловницей сестренкой.

…………………………… Холодно! Кукла без глаз Мрачно нахмурила брови: Куколке солнышка жаль!

В зале — дрожащие звуки… Это тихонько рояль

Тронули мамины руки.

[1: с. 46, «Пробужденье»]

В тексте рисуется картина детского пробуждения в выстуженной и тем — ной комнате мрачным осенним утром. И солнца нет за окном, и пробужде- ние насильно — «разбужен» — и нет рядом мамы, доброй улыбки, нежных рук, и страшный образ куклы без глаз как символа неприветливого дня и бес — приютного детства — все это пугает малыша (быть может, Андрюшу?), но за — щиты нет, в далекой зале с трепетной дрожью в руках мать — за роялем, а зна — чит, мир житейской прозы на мгновения перестал для нее быть.

Но вот иной текст — стихотворение «В Люксембургском саду» — вносит в этот образ — уже обобщенный, расширенный до емкого восприятия матери как таковой — традиционное понимание ее как существа близкого, любящего, а бескорыстие любви ее и нежности к своему чаду — как основное призва — ние женщины. Она эту женскую функцию, которой так бежала ее собственная мать, любя по-своему, но часто тяготясь детьми, не умея дать им простоту материнской заботы, реализовала полностью.

Я женщин люблю, чтоб в бою не робели, Умевших и шпагу держать, и копье, — Но я знаю, что только в плену колыбели Обычное — женское — счастье мое!

[1: с. 54,«В Люксембургском саду»]

В полном осознании, что «колыбель» — дети — это привязь и труд, Цве — таева без умиления, здраво и твердо говорит о счастье в этой связанности несвободе, «обычное», столь несвойственное ее лирике, здесь есть общее со всеми матерями, а матерью должна быть всякая женщина.

Образ матери у Цветаевой находится в постоянном развитии, и вот с пер — вых стихов, таких проникновенно-искренних, связанных с образом собствен — ной матери, проникнутых личными воспоминаниями, она придет к более общим выводам, обозначая таким образом свое понимание материнства. Но не единожды будет повторено ею: все лучшее, что сама в себе принимает и осознает — все от матери.

Словно песня — милый голос мамы, Волшебство творят ее уста.

…………………………………… Мы лежим, от счастья молчаливы, Замирает сладко детский дух.

Мы в траве, вокруг синеют сливы, Мама Lichtenstein читает вслух.

[1: с. 42,«Как мы читали «Lichtenstein»]

Непонимание, чуждость по-мещански опрощенному быту, далекая, на — сильно оставленная в прошлом, но неизжитая любовь ранней юности, нало- жившие печать грусти на мать, передались и дочерям.

С ранних лет нам близок, кто печален, Скучен смех и чужд домашний кров… Наш корабль не в добрый час отчален И плывет по воле всех ветров!

[1: с.10, «Маме»]

Трагедия как характерная черта цветаевского мироощущения неотступно связана с образом матери, литературный облик которого в этих первых, очень откровенно-личностных текстах, неразрывно сцеплен с образом реальной земной женщины, жизнь свою прожившей с затаенной в сердце трагедией.

«Мать точно заживо похоронила себя внутри нас — на вечную жизнь», — напишет М. Цветаева в очерке «Мать и музыка» [2]. В зрелой лирике мотив одиночества и ощущение трагедии, как бы наследуемое от матери и сопря- женное со страданиями, лежащее в основе мироощущения Цветаевой-поэта, сделает ее одной из самых трагических личностей эпохи, эпохи, которой она сама же и дала имя, став, по мнению И. Бродского [7], «величайшим поэтом двадцатого века».

Материал взят из: Вестник МГПУ Серия «Филологическое образование» № 1 (2)

(Visited 106 times, 1 visits today)