Макиавелли, находившемуся в командиров. ке, грозила некая неприятность

Главная » Политология » Макиавелли, находившемуся в командиров. ке, грозила некая неприятность
Политология Комментариев нет

Однажды, когда Макиавелли, находившемуся в командиров. ке, грозила некая неприятность, Биаджо Бонаккорси, его при. ятель, служивший у него в канцелярии, в взволнованном пись. ме сообщал ему обстоятельства дела и, рассказывая, как он старался ликвидировать инцидент, писал: «У вас так мало лю. дей, которые хотели бы прийти к нам на помощь; я не знаю почему» **.

Простодушный Биаджо поставил вопрос, который и сейчас еще не перестает интересовать всякого, кого интересует судьба Макиавелли. Действительно, почему никогда не имел Никколо настоящего друга, который готов бы был не то что чем. нибудь для него пожертвовать, а просто сделать для него что. то требу. ющее серьезных усилии?

Такие, как сам Биаджо или их общие приятели, Бартоломео Руффини и Агостино Веспуччи, конечно не в счет. Их связыва. ли с Никколо канцелярия, интересы общей службы, зависи. мость от него, и близость их характеризуется больше неприс. тойностями, которыми полна их переписка, чем настоящими душевными отношениями ***. Он знал, что это — великие дру.

* Последний терцет сонета Петрарки 70—81, причем третий стих цитирован неточно. У Петрарки — не sfogare — облегчить, a cela. re — скрыть. Впрочем, и слово sfogare, которое Стендаль находил таким многомысленным и удивительным, стоит тут же, в восьмой строке сонета. Стендаль превосходно чувствовал горечь, пропиты. вавшую все существо Макиавелли. Про «Мандрагору» он говорил, что она была бы превосходной комедией, если бы автор ее был бо. лее веселым человеком («Histoire de la peinture en Italie» 3. 1868. Vol. II).

** Lett. fam. 106, 27 декабря 1509.

*** Никколо нисколько не смущали в письмах Биаджо ласковые cazo v’in culo по его адресу или сердитые li venga il cacasangue nel fo. rame 4, сопровождавшие рассказ о товарище, из. за которого канце. лярия получила разнос от Синьории, или подробные донесения ему о том, какие опустошения производит среди общих знакомых французская болезнь. Никколо отвечал своим «страдиотам», по. видимому, тем же. Руффини пишет ему (Lett. fam. 29): «Ваши письма к Биаджо и к другим доставили всем огромное удоволь.

зья на малые услуги, и не обольщал себя. После катастрофы

1512 года они, как тараканы, расползлись во все стороны, заби.

лись каждый в свою щель и бесследно исчезли. И именно те.

перь, когда для Никколо дружеская поддержка была по. насто. ящему вопросом существования, вокруг него образовалась

пустота. Остался один Франческо Веттори, его товарищ по мис. сии в Германию, в это время «оратор» Флоренции при курии

Льва X 5. Он два года поддерживал с ним переписку, все кор.

мил его обещаниями, но, имея все возможности, пальцем о па.

лец не ударил, чтобы ему помочь. В конце 1517 года Никколо получил доступ в общество садов Ручеллаи. Молодежь образо.

вала там вокруг больного Козимино Ручеллаи нечто вроде вольной академии 6. Кто. то привел Никколо, и он очень скоро

сделался душою кружка, потому что никто не умел лучше него

поддерживать живую и содержательную беседу. Молодежь

была богатая и знатная, с большими связями: Дзаноби Буон. дельмонти, Филиппо деи Нерли, поэт Луиджи Аламанни, его

тезка — кузен, философ Якопо Диачето, Баттиста делла Палла. Козимино был родственник Медичи, Филиппо — близкий им

человек. Пока в 1522 году дело о новом заговоре не разбило

кружка, члены его очень помогли Никколо. Именно они, по.

видимому, выхлопотали ему заказ на «Историю Флоренции». Но их отношение к Никколо была не дружба, а почитание уче.

никами учителя.

Около этого же времени Макиавелли сошелся с человеком очень крупным, родным ему по духу и равным по уму, вполне

способным его понять, — с Франческо Гвиччардини. Однако и тут не было настоящей дружбы. Гвиччардини был важный са.

новник и большой барин, Макиавелли — бедный литератор и

опальный чиновник. Гвиччардини очень ценил ум и талант

Никколо, охотно принимал его советы и услуги, но Никколо ни разу не мог забыть, какое отделяло их друг от друга расстоя.

ние*.

Таковы факты. Друзей Никколо не имел. Его не любили. Об этом свидетельствует современник, которому можно пове.

ствие, а словечки и шуточки (li mocti et facetie) заставили нас хо. хотать так, что мы чуть не вывернули себе челюстей». Душевнее других относился к нему Биаджо.

* Гвиччардини это немного даже обижало, особенно под конец. В од. ном из писем он просит Никколо прекратить пышное титулование, шутливо угрожая, что будет отвечать ему тем же. «Бросьте же ти. тулы, — пишет он, — и мерьте мои теми, каких вы хотели бы для себя» (Lett. fam. 193, август 1525).

рить, — Бенедетто Варки, историк. Рассказывая о смерти Ник. коло, Варки говорит *: «Причиной величайшей ненависти, ко. торую питали к нему все, было, кроме того, что он был очень невоздержан на язык и жизнь вел не очень достойную, не при. личествовавшую его положению, — сочинение под заглавием “Князь”». Но, конечно, главная причина «ненависти» была не в том, что Макиавелли писал вещи, которые разным людям и по. разному не очень нравились. Дело было в том, что Варки считал обстоятельством второстепенным: в личных свойствах Никколо. Такой, каким он был, для своей среды он был непо. нятен и потому неприятен. Его, не стесняясь, ругали за глаза. Верный Биаджо не раз сообщал ему об этом с сокрушением сер. дечным **. Что же делало его чужим среди своих?

Итальянская буржуазия не приходила в смущение от слож. ных натур. Наоборот, сложные натуры в ее глазах приближа. лись к тому идеалу, который не так давно формулировали по ее

заказу гуманисты, — к идеалу широко разностороннего челове.

ка, uomo universale. Но была некоторая особенная степень

сложности, которую буржуазия переносила с трудом. Ее не пу. гали ни сильные страсти, ни самая дикая распущенность, если

их прикрывала красивая маска. Она прощала самую безнадеж. ную моральную гниль, если при этом соблюдались какие. то

необходимые условности. Гуманисты научились отлично при.

способляться ко всем таким требованиям. За звонкие афориз.

мы, наполнявшие их диалоги о добродетели, им спускали все что угодно. Макиавелли наука эта не далась. Он не приспособ.

лялся и ничего в себе не прикрашивал.

Во всяком буржуазном обществе царит кодекс конвенцио. нального лицемерия. Тому, кто его не преступает, заранее гото.

ва амнистия за всякие грехи. Макиавелли шагал по нему, не разбирая, а иной раз и с умыслом топтал его аккуратные пред.

писания. Он был не такой, как все, и не подходил ни под какие

шаблоны. Была в нем какая. то нарочитая, смущавшая самых

близких прямолинейность, было ничем не прикрытое, рвавшее. ся наружу даже в самые тяжелые времена, нежелание считать.

ся с житейскими и гуманистическими мерками, были всегда готовые сарказмы на кончике языка, была раздражавшая всех

угрюмость, манера хмуро называть вещи своими именами как

раз тогда, когда это считалось особенно недопустимым. Когда

«Мандрагора» появилась на сцене, все смеялись: не смеяться

* Storia Fiorentine / Ed. le Monnier. 1888. Т. I. Кн. IV. Гл. 15. С. 200.

** Lett. fam. 55 и 79.

было бы признаком дурного тона. Но то, что лица «Мандраго. ры» были изображены как типы, а сюжет был разработан так, что в нем, как в малой капле воды, было представлено глубо. чайшее моральное падение буржуазного общества, раздражало. Сатира была более злая, чем допускала лицемерная условность.

Если его осуждали за дурной характер и пробовали хулить за то, что он выходит из рамок, он всем назло делал вдвое, не боясь клепать на себя, и выдумывал себе несуществующие не. достатки сверх имеющихся. Гвиччардини — правда, ему одно. му, потому что он был уверен, что будет понят им до конца, — Никколо признавался с некоторым задором: «Уже много вре. мени я никогда не говорю того, что думаю, и никогда не думаю того, что говорю, а если мне случится иной раз сказать правду, я прячу ее под таким количеством лжи, что трудно бывает до нее доискаться» *.

И эта бравада, по поводу которой Гвиччардини мог бы за. метить, что она вполне подпадает под действие софизма об Эпи. мениде. критянине, и все остальные, которые так бесили его общество, имели источником своим полупренебрежительный, полупессимистический взгляд Макиавелли на ближнего своего. В последней, восьмой песне неоконченного «Золотого осла» он вкладывает в уста свиньи грозно хрюкающую филиппику про. тив человека, в которой разоблачаются недостатки, свойствен. ные его природе. И сатире «Осла» вторят общие положения больших трактатов: «люди злы и дают простор дурным каче. ствам своей души всякий раз, когда для этого имеется у них легкая возможность»; «люди более наклонны ко злу, чем к доб. ру»; «о людях решительно можно утверждать, что они неблаго. дарны, непостоянны, полны притворства, бегут от опасностей, жадны к наживе» **.

Люди не стоят того, чтобы быть с ними искренними. Люди не стоят того, чтобы из. за них терпеть невзгоды и огорчения. Люди не стоят того, чтобы задумываться об их участи, когда им грозит несчастье. А если они провинились и заслуживают нака. зания, не стоит их жалеть. Когда Паоло Вителли, кондотьер на службе у Флоренции, руководивший осадою Пизы, стал вести себя подозрительно и в руки комиссаров республики попали

* Lett. fam. 179.

** Discorsi. Кн. I. Гл. 3 и 9; Principe. Гл. 17. Оговорка (Discorsi. Кн. I.

Гл. 27), что «люди чрезвычайно редко бывают или совсем дурными

или совсем хорошими» (по поводу Джан Паоло Бальони), имеет,

как увидим ниже, особый смысл и не ограничивает основного суж.

дения.

уличающие его документы, Макиавелли был в числе тех, кто требовал его казни (1499), а когда она была совершена, громко ее оправдывал. Когда Ареццо, летом 1501 года восставший и на некоторое время отложившийся от Флоренции, был приведен к покорности, Макиавелли в качестве секретаря [Коллегии] Де. сяти писал комиссару с требованием выслать во Флоренцию главарей восстания: «Пусть их будет скорее двадцатью больше, чем одним меньше. И не задумывайся над тем, что опустеет го. род» *.

Но когда он сам сделался игралищем судьбы, попал в тюрь. му и «на плечах его остались следы шестикратной пытки верев. кою», он призывал гром и молнию на головы всего остального человечества, лишь бы его оставили в покое. «Пусть несчастье постигнет других, только бы мне спасти свою шкуру. Пусть бросят врагам моим кого. нибудь на растерзание, только бы они перестали грызть меня» **. Он — отдельно. Он выше других.

Другие могут стать жертвою политического террора или су. дебной ошибки, он — нет. Мерки разные. Как могло такое пре. небрежение не злить тех, кого оно поражало?

И они ему отплатили. В то время как целая куча людей неиз.

меримо менее нужных, чем он, бездарные буквоеды, трухлявые

насквозь, были окружены кольцом близких, обременены по. честями и благами, Никколо прошел свой путь одинокой, без.

радостной тенью, и богатая Флоренция, умевшая оплачивать труды, позволяла ему с огромной семьею на руках горько нуж.

даться и искать заработка в сомнительных подчас аферах ***.

Материал взят из: Личность и творчество Никколо Макиавелли в оценке русских мыслителей и исследователей

(Visited 1 times, 1 visits today)