Эпоха распущености

Главная » Политология » Эпоха распущености
Политология Комментариев нет

Как это ни странно, в эпоху такой неслыханной распущен. ности людям больше, чем что. нибудь, не нравились беспоряд. ки интимной жизни Макиавелли. Варки — мы видели — на это определенно указывал. Гвиччардини дружески его за это жу.

* Цит. по: Villari. Vol. I. P. 377.

** См.: Villari. Vol. II. P. 204.

*** О том, как Макиавелли нуждался, мы знаем из писем его к пле. мяннику Джованни Верначчи (Lett. fam. 160 и ряд следующих). Некоторый доход принесли ему хлопоты в Риме по делам Донато дель Карно, о котором будет речь ниже (Lett. fam. 152, от Баттис. ты делла Палла). «Жизнь Каструччо», полная тенденциозных из. мышлений, была написана для оправдания претензий на господ. ство в Лукке наследников Паоло Гуиниджи и едва ли не была ими оплачена. См.: Winkler. Castruccio Castracani. 1897. S. 2—3.

рил. Правда, Никколо с некоторой, быть может, надрывной развязностью не делал из этих вещей никакого секрета. А зли. лись на него больше всего те, кто особенно усердно скрывал свои собственные делишки.

Переписка Макиавелли дает пеструю и красочную картину этой стороны его жизни. Когда он говорит о женщинах, чув. ствуется, что каждая, самая мимолетная, связь чем. то его му. чит. А он все. таки продолжает самым неразборчивым образом бросаться в новые приключения. Имена женщин мелькают в письмах постоянно. Все они — невысокого полета. То некая Янна, то другая, которую мы знаем не по имени, а только по месту жительства *, то старая прачка в Вероне, которую подсу. нули ему в темноте и которая при свете оказалась до такой сте. пени омерзительной, что его вырвало **. То куртизанка второй или третьей категории, Ричча, недостаточно к нему вниматель. ная, то молоденькая девушка в деревне, в которую он пылко влюбился, но которая далеко не осталась его единственной уте. шительницею в изгнании ***. То, наконец, Барбера, куртизан. ка более высокого ранга, имевшая связи и обладавшая сцени. ческими талантами; она играет в его пьесах; он устраивает ей гастроли в провинции; на старости лет ездит за ней, занятый по горло серьезнейшими делами, как молодой воздыхатель, и смертельно о ней тоскует, когда она уезжает.

А приятели вдобавок вкрапливают ему в письма — латин. ские по этому специальному случаю — намеки, которые застав. ляют думать о каких. то серьезных уклонах Никколо в этих де. лах ****. Возможно, конечно, что инсинуации «страдиотов» канцелярии — самое обыкновенное непристойное трепачество, всегда увлекавшее недоносков гуманизма. Канцелярия Дворца

* «Scis quam dicam etc. Lungo Arno da le Grazie» 7. Это та, которая, по словам друзей, ждет его «a ficha aperta» 8 (Lett. fam. 13).

** Lett. fam. 105. «Желудок, не будучи в состоянии вынести такой удар, содрогнулся и от сотрясения раскрылся». — «Lo stomacho per non poter sopportare tale offesa tucto si commesse et commosso opro». Описана женщина с таким зверским натурализмом, что тошнит читать. Но нет оснований предполагать, как это делают биографы (Villari. Vol. II. P. 289; Tommasini. Vol. I. P. 484), что весь эпизод не более как чисто литературная выдумка: слишком много в письме неподдельной макиавеллевой горечи.

*** Lett. fam. 150. О Ричче см. ниже.

**** Lett. fam. 16: «Non posse te ullo pacto in Galia nisi magno cum dis. crimine civersari, propterea quod istic pedicones et pathici vexantur lege acriter» 9. От Агостино Веспуччи. Макиавелли был в это время во Франции.

Синьории была ведь «вральней» (il bugiale) не хуже, чем вати. канская. Но переписка с Веттори свидетельствует, что Никко. ло умел смаковать, хотя тоже не без гримасы боли, рассказы, всего меньше добродетельные и доверху полные всякими укло. нами *.

Веттори жил барином в Риме. Дела у него были необремени. тельные, денег достаточно, и единственной серьезной заботою его было ублажать свою грешную плоть. Блудил он по. сановно. му: степенно, добросовестно, неторопливо. А когда в его безмя. тежное житье вторгались разные деликатные казусы, он повер. гал их на суждение Макиавелли. Например. В его доме — двое приживальщиков: один, Джулиано Бранкаччи — большой по. клонник женского пола, другой, Филиппо Казавеккиа — со. всем наоборот. Когда «оратора» посещает куртизанка, его зна. комая, Филиппо ворчит, что это недостойно лица в его положении. Когда приходит — по делу, уверяет Веттори, — не. кий сер Сано, своеобразные вкусы которого составляют притчу во языцех в Риме, Флоренции и окрестностях, протесты Фи. липпо внезапно смолкают, но выходит из себя Джулиано и кричит, что Сано — uomo infame 10, что принимать его — позор. Веттори не знает, как ему быть **. Макиавелли в письме, ве. ликолепном по силе иронии и по меткости «воображаемых портретов», подсказывает посланнику выход, а в одном из от. ветных — это чудесная маленькая новелла, от которой не отка. зались бы ни Фиренцуола, ни Банделло — сам рассказывает, как некий единомышленник сера Сано и Филиппо «охотился за птицами» во Флоренции в темную ночь, как, наохотившись всласть, пытался заставить расплатиться за свое невинное удо. вольствие приятеля, такого же убежденного «птицелова», и как на этом попался ***. А разве не новелла тоже — бытовая картинка, которая развертывается еще в двух письмах Ветто. ри? ****

* В ближайшие два. три года после катастрофы, лишившей Никколо места в обществе, Франческо Веттори, дипломат и историк, был его главным корреспондентом. Большинство их писем посвящены обсуждению политических вопросов, прежде всего возраставшей с каждым годом опасности порабощения Италии чужеземцами. Для Макиавелли его письма служили этюдами к большим работам, а Веттори козырял идеями Никколо в Ватикане. Когда высокая по. литика надоедала, друзья писали о другом.

** Lett. fam. 139.

*** Lett. fam. 144.

**** Lett. fam. 141 и 143.

К «оратору» пришла в гости соседка, вдова, очень почтен. ная, с двадцатилетней дочерью, с четырнадцатилетним сыном и с братом, очевидно, в качестве телохранителя. Бранкаччи не. медленно стал таять около девушки, Филиппо присоседился к мальчику и, тяжело дыша, повел с ним разговор об его ученьи. Посланник беседовал с родительницею, одним глазом следя за Филиппо, другим за Джулиано. Потом пошли к столу, и неиз. вестно, каким образом нашли бы примирение столь многочис. ленные противоречивые интересы, если бы не неожиданный приход других гостей. Через несколько дней добродетельная матрона привела дочку к Веттори уже без телохранителя и, уходя, забыла ее. Девушка оказалась не строптивой. «Оратор» так ею увлекся, что испугался сам: как бы страсть не захватила его серьезно. Потребовалась диверсия. Он вызвал к себе своего племянника Пьеро. «Прежде мальчик приходил ко мне ужи. нать, когда хотел, теперь не ходит. Еще можно было бы, ка. жется, потушить этот огонь: он не разгорелся настолько, чтобы такая вода не могла его залить». Огонь — девушка, вода — Пье. ро.

В доме посланника явно впали в уклон даже стихии.

Сидя в деревне, Никколо с любопытством следил, как раз.

вертываются эти разносторонне — во многих смыслах — за. путанные извивы. На фоне густых римских удовольствий его

собственные похождения с бесхитростными и необученными де. ревенскими прелестницами представлялись ему, может быть,

элементарными и убогими, но замысловатый переплет, в кото.

ром копошились римские приятели, все. таки должен был вы.

зывать у него не одну мефистофельскую улыбку. Это видно по его ответным письмам. Он ничего не осуждает. Он только на.

блюдает. Как мудрец и как художник. Потому что человече. ские документы этого рода его жадно интересуют. Веттори

знал, что у Никколо встретит сочувствие и такое его сверхэпи.

курейское размышление: «Когда я отдаюсь мыслям, они часто

нагоняют на меня меланхолию, а этого я терпеть не могу. По. неволе приходится думать о вещах приятных, а какая вещь

может доставить большее удовольствие, когда думаешь о ней или делаешь ее, чем il fottere» *11.

Самое удивительное то, что наряду со всем этим Никколо

был очень привязан к семье. По. настоящему, по. хорошему. Не.

смотря на все грехи, он никогда от нее не отдалялся. Когда его дела шли плохо, его больше всего тяготило, что будет нуждать.

* Lett. fam. 158.

ся его «команда» (la brigata). В письмах к детям, особенно бо. лее поздних, есть неподдельная теплота. Но Никколо не хочет давать ей воли: он не умеет быть нежным на словах. И мона Мариетта, жена его, по. видимому, эти вещи понимала хорошо. У нее было много такта, беспутного мужа своего она принима. ла, каким он был, очень его любила и была превосходной мате. рью. Из их многочисленного потомства пятеро выросли и пере. жили отца. Умер Никколо как добрый семьянин, на руках у жены и детей *. И ни из чего не видно, чтобы свои внесемейные увлечения Макиавелли считал чем. то непозволительным. Для него это — вещи другого ряда, и только. Таких distinguo ** у него сколько угодно.

Он без всяких усилии переключал себя из одного настроения в другое. И не только, когда дело касалось интимных отноше. ний. В письмах первых, самых тяжелых лет после жизненного крушения 1512 года — целый калейдоскоп набросков, рисую. щих его срывы и взлеты.

«Томмазо сделался чудным, диким, раздражительным и скаредным до такой степени, что, когда вы вернетесь, вам бу.

дет казаться, что это другой человек. Я хочу рассказать вам,

что у меня с ним вышло. На прошлой неделе он купил семь

фунтов телятины и послал к Марионе. Потом ему стало казать.

ся, что он истратил чересчур много, и, желая сложить на кого. нибудь часть издержек, он пустился клянчить себе компаньо. нов на обед. Я пожалел его и пошел вместе с двумя другими,

которых я же и сосватал. Когда обед кончился и стали рассчи. тываться, на долю каждого пришлось по четырнадцать сольди. При мне было только десять. Четыре я остался ему должен, и

он каждый день их у меня требует. Еще вчера приставал он ко мне с этим на Ponte Vecchio… У Джулиано дель Гуанто умерла жена. Три или четыре дня он ходил, как оглушенный судак.

Потом встряхнулся и теперь хочет непременно жениться сно. ва. Все вечера мы просиживаем на завалинке у дома Каппони и обсуждаем предстоящий брак. Граф Орландо все еще сходит с

ума по одном мальчике известного сорта, и к нему нельзя под. ступиться. Донато дель Корно открыл другую лавочку…» ***.

* Свидетельство внука, Дж. Риччи (см.: Tommasini. Vol. II. P. 904).

Подлинность письма Пьеро Макиавелли, сообщающего о смерти

отца (Lett. fam. 229), Томмазини оспаривает (Vol. II. P. 903 и след.)

** Схоластическое разграничение, не очень убедительное объективно.

*** Lett. fam. 122, к Веттори.

«Когда я бываю во Флоренции, я делю свое время между лавкою Донато и Риччей. И, кажется мне, что я стал в тягость обоим. Один зовет меня несчастьем своей лавочки (impaccia. bottega), другая — несчастьем своего дома (impaccia. casa). Но и у него, и у нее я слыву за человека, способного дать хороший совет, и до сих пор эта репутация настолько мне помогала, что Донато позволяет мне погреться у камелька, а Ричча дает иной раз, правда украдкою, поцеловать себя. Думаю, что эта милость продлится недолго, потому что и тут и там мне пришлось дать советы — и неудачно. Еще сегодня Ричча сказала мне, делая вид, что разговаривает со служанкою: “Ах, эти умные люди, эти умные люди! Не знаю, что у них в голове! Кажется мне, что им все видится шиворот. навыворот”» *.

Ничего страшного, однако, не произошло. «Наш Донато вме. сте с приятельницей, о которой я вам как. то писал, — един. ственные два прибежища для моего суденышка, которое из. за

непрекращающихся бурь осталось без руля и без ветрил (sanza

timone et sanza vele)» **.

Мещански. серое, не очень сытое, уязвляющее на каждом шагу самолюбие житье в городе беспрестанно гнало Никколо в

деревню и заставляло подолгу там оставаться. У него было име. ньице, называвшееся Альбергаччо, в Перкуссине, неподалеку

от Сан. Кашьяно, по дороге в Рим. Там, худо ли, хорошо ли,

мог он жить с семьей не попрошайничая, имел кров, пищу и

даже общество, правда, иной раз самое неожиданное.

«Встаю я утром вместе с солнцем и иду в свои лесок, где мне

рубят дрова. Там, проверяя работу предыдущего дня, я прово.

жу час. другой с дровосеками, у которых всегда имеются какие. нибудь нелады с соседями или между собою… Из лесу я иду к

фонтану, а оттуда — на птичью ловлю ***. Под мышкою у меня всегда книга: или Данте, или Петрарка, или кто. нибудь из ме.

нее крупных поэтов — Тибулл, Овидии, другие. Читаю про их

любовные страсти, про их любовные переживания, вспоминаю

о своих. Эти думы развлекают меня на некоторое время. Потом прохожу на дорогу, в остерию, разговариваю с прохожими, рас.

* Lett. fam. 142, к Веттори. Веттори в ответ утешает его: «Ричча, конечно, может в сердцах ругнуть советы умных людей. Но не ду. маю, чтобы из. за этого она перестала вас любить и не открыла вам дверей, когда вы в них постучитесь» (Lett. fam. 143).

** Lett. fam. 159, к Веттори.

*** На этот раз птичья ловля — самая настоящая, не иносказатель. ная.

спрашиваю, что нового у них на родине, узнаю разные вещи, отмечаю себе разные вкусы и разные мнения у людей. Тем вре. менем настает час обеда. Я ем вместе со всей командою (la brigata, т. е. семья) то, что мое бедное поместье и малые мои достатки позволяют. Пообедав, возвращаюсь в остерию. Там в это время бывает ее хозяин и с ним обыкновенно мясник, мель. ник и два трубочиста. В их обществе я застреваю до конца дня, играю с ними в крикку и в трик. трак *. За игрою вспыхивают тысячи препирательств, от бесконечных ругательств содрогает. ся воздух. Мы воюем из. за каждого кватрино **, и крики наши слышны в Сан. Кашьяно. Так, спутавшись с этими гнидами (pidocchi), я спасаю свой мозг от плесени и даю волю злой моей судьбине: пусть она истопчет меня как следует, и я погляжу, не сделается ли ей стыдно. Когда наступает вечер, я возвращаюсь домой и вхожу в свою рабочую комнату (scrittoio). На пороге я сбрасываю свои повседневные лохмотья, покрытые пылью и грязью, облекаюсь в одежды царственные и придворные (reali e curiali). Одетый достойным образом, вступаю я в античное со. брание античных мужей. Там, встреченный ими с любовью, я вкушаю ту пищу, которая уготована единственно мне, для ко. торой я рожден. Там я не стесняюсь беседовать с ними и спра. шивать у них объяснения их действий, и они благосклонно мне отвечают. В течение четырех часов я не испытываю никакой скуки. Я забываю все огорчения, я не страшусь бедности, и не пугает меня смерть. Весь целиком я переношусь в них» ***.

Это замечательное письмо, которое наряду с последней гла. вою «Il Principe» обошло все хрестоматии, дает ключ ко много. му. «Пусть судьба истопчет меня — я посмотрю, не станет ли ей

стыдно». Какое отчаяние, какой безнадежный пессимизм в

этих словах! Ведь все, что в характере и в поведении Никколо

так злило и так оскорбляло современников,— все в этом крике души. Жизнь била его, не давая вздохнуть. Впереди ничего.

Так пусть же он будет еще хуже, чем о нем думают. Пусть все знают, до какого смрадного дна способен он докатиться. Пусть

все морщатся от его сарказмов и мефистофельского его смеха.

Пусть! «Средь детей ничтожных мира, быть может, всех нич.

тожней он».

А способен ли кто. нибудь после глубочайшего падения взле.

теть к солнцу, «когда божественный глагол до слуха чуткого

* Крикка — карточная игра, трик. трак — игра на доске.

** Мелкая монета.

*** Lett. fam. 137, к Веттори, 10 декабря 1513.

коснется»? Из грязной придорожной деревенской остерии, из москательной лавки Донато, из домика захудалой куртизанки способен ли кто. нибудь перенестись сразу в общество величай. ших мужей древности, упиваться «беседою» с ними, парить в недосягаемой высоте творческих экстазов? Только он. Этого не хотят видеть? Не хотят его признавать? Тем хуже! Прикоснове. ние к тому вечному, что есть у древних, даст в нем выход род. никам мысли, и, выпрямленный, он будет создавать ценности, равные античным.

Вот эта способность творить и действовать, преодолевая по. стоянные внутренние боли, не давая жизненным невзгодам за. душить силы духа, торжествуя над мутящим мозг пессимиз. мом, способность творить и действовать, раскрывая до конца дары ума и воли, темперамента и энергии, и приобщила Маки. авелли к сонму великих.

Материал взят из: Личность и творчество Никколо Макиавелли в оценке русских мыслителей и исследователей

(Visited 1 times, 1 visits today)