Едва ли случайно, что мы не знаем буквально ничего о молодости Макиавелли

Главная » Политология » Едва ли случайно, что мы не знаем буквально ничего о молодости Макиавелли
Политология Комментариев нет

Едва ли случайно, что мы не знаем буквально ничего о моло. дости Макиавелли. В 1498 году, двадцатидевятилетним зрелым человеком, поступил он на службу республики. До этого он ничего не писал. До этого он нигде не выступал. И до такой сте. пени сразу в своих служебных донесениях и в неслужебных пи. саниях он обретает манеру обстоятельного чиновника и язык опытного литератора, что начинает казаться, будто ничем дру. гим в жизни он так и не был. А молодым вообще не был никог. да. Представить себе Макиавелли юным, с гибким телом, со свежими красками на лице, с искрящимися глазами, с без. заботным смехом, всегда готовым на любую сумасбродную про. делку, — необыкновенно трудно. Его единственный, по. ви. димому не фантастический, портрет * показывает его совсем другим.

Бюст костлявого, чуть сгорбленного человека. Лицо худое. Плохо выбритые, впалые щеки. Утомленные глаза сидят глубо.

* Приложен к изданию «Discoral» 1540 г., воспроизведен при собра. нии сочинений 1550 г. («La Testina»).

ко, смотрят рассеянно и беспокойно, но в них много затаенной думы, и они способны загораться порывами решимости и энер. гии. Много думы и под высоким морщинистым лбом, лысею. щим спереди зализами. Рот большой, окружен бесчисленными складками, в которых прячутся большие и малые душевные боли, тоска, разочарование. Губы чувственные; если на них за. играет улыбка, она будет насмешливая, недоверчивая, злая, циничная, едва ли часто добродушная. Hoc — длинный, крюч. коватый, с тонким висящим концом. Голова мыслителя и чело. века дела, невеселого эпикурейца, Мефистофеля в миноре. На гравюре нет красок, и так становится жалко, что лицо одного из величайших людей Италии и Европы не увековечила кисть большого мастера: сколько их было кругом него во все моменты его жизни!

Каков был Макиавелли в пожилые годы, таков должен был быть и в молодости. Знакомясь с его жизнью и с его произведе. ниями, особенно с самыми интимными, с его замечательными письмами, нельзя отделаться от одного впечатления. На протя. жении тридцати лет, что мы его знаем, всегда, при всех обсто. ятельствах— в делах, в творчестве, в развлечениях, в моменты серьезные и радостные, — сидело в нем что. то больное, не рас. творяющийся ни при каких условиях осадок горечи. Откуда он?

Момент поступления на службу делит жизнь Макиавелли на две почти равные половины. Вторая известна нам хорошо. Пер. вую мы не знаем совсем, а знаем только то, что служило ей фо. ном. Бурные были времена, и в то же время самые блестящие в истории его родного города. В 1478 году, девятилетним маль. чуганом, Никколо видел, как обезумевший народ гонялся по улицам за членами семьи Пацци и их сторонниками 1, как ви. сели в окнах Дворца Синьории архиепископ Сальвиати в лило. вой рясе, Франческо Пацци совсем голый, с окровавленной но. гою и трое Якопо: два Сальвиати, родственники архиепископа, и одни Браччолини, сын Поджо. Четвертый Якопо, Пацци, по. вешенный тоже спустя два дня и похороненный в Санта Кроче, был удален из церкви и закопан где. то под стенами. Его выры. ли из второй могилы, и мальчишки, захлестнув труп за шею веревкою, волокли его по городу, подтащили к собственному его дому, громко крича, чтобы отворили хозяину. Потом броси. ли в Арно. Маленький Никколо если и не был свидетелем всего этого, то не мог не слышать разговоров. Порукою необыкновен. ная даже в «Истории Флоренции» пластичность рассказа о за. говоре Пацци.

Подрастая, Никколо наблюдал режим Лоренцо, необыкно. венный блеск культуры и быта: празднества, турниры, процес. сии, карнавальные шествия с мифологическими фигурами, в устройстве которых соперничали Сандро Боттичелли и Пьеро ди Козимо. Он ходил смотреть в Санта Мариа Новелла только что открытые, сверкавшие свежими красками фрески Гирлан. дайо и слушал около них разговоры о том, как похожи изобра. женные художником Анджело Полициано, Марсилио Фичино, Кристофоро Ландино 2. Наблюдательность понемногу станови. лась острее, и он начинал понимать, что под этим блеском уже кое. где проступают признаки упадка, что торговля и промыш. ленность больше не поднимаются, а идут к уклону, что тирания Лоренцо жестче, чем тирания его деда, что республика крепко зажата в кулак, а свобода существует только в льстивых пане. гириках, расточаемых Лоренцо гуманистами. И чем лучше по. нимал это Никколо, тем меньше нравились ему пышные про. цессии и тем меньше хотелось ему веселиться под звуки карнавальных песен.

Ему было двадцать три года, когда смерть Лоренцо резко по. кончила с этим обманчивым покоем. При Пьеро Медичи фло. рентийская тирания, поглупевшая и обнаглевшая, стала быст. ро катиться к пропасти. Не успело успокоиться ликование, вызванное падением Пьеро, как в город явились французы. Ди. алог между Карлом VIII и Пьеро Каппони: «Я прикажу ударить в барабаны». — «А мы ударим в колокола», — короткий, как звон скрестившихся клинков, заставил город целые дни трепе. тать от тревоги и ярости. Но король испугался, и французские барабаны вместо атаки забили отступление. Никколо пережи. вал со всеми эту встряску. И все думал.

Потом пришло царство монаха. Революционные пророчества гремели под куполом Брунеллеско. Конституция переделыва. лась по указаниям библейских текстов и благочестивых виде. ний. Очистительные костры зловещим заревом освещали город. ские площади. Вериги и власяница истязали под нарядами тела женщин. Савонарола попал в круг зрения Никколо, когда его дела решительно пошли хуже. И не покорил его, как других. Никколо ни на одну минуту не был увлечен бурным, экстати. ческим красноречием его проповедей и был даже непрочь смот. реть на него как на вульгарного обманщика *. Он не мог не ви.

* Lettere familiari di N. Machiavelli / publicate per cura di Ed. Alvisi (ed. integra). 1883. Письмо 3. Цифра впредь всегда будет означать порядковый номер письма в сборнике Альвизи.

деть костра, на котором сгорел неистовый пророк, и если стоял не очень далеко, видел и то, как сверху «падал дождь из крови и внутренностей». Когда бросили в Арно пpax Савонаролы, Ник. коло поступил на службу к республике, спешно секуляризиро. вавшейся под успокоенные благословения папы Александра VI.

Поводов для размышления было достаточно, а голова — хо. рошая. Не хватало только настоящей подготовки. В семье не было избытка, и образование Никколо получил самое суммар. ное. Греческого он, по. видимому, все. таки не знал *, а в латин. ском не мог угнаться за матерыми гуманистами. На юридиче. ском факультете перенесенного во Флоренцию Пизанского Студио, где учился Гвиччардини, ему побывать не пришлось. Он не имел даже нотариального стажа. Его учитель друг Адри. ани носил классическое имя — Марчелло Вирджилио, но со. всем не был для него тем, чем для Данте его Вергилий. Он слег. ка учил его латыни и помог потом устроиться на службу.

Настоящею школою Никколо была флорентийская улица, этот удивительный организм, где формировалось столько боль. ших умов. Дома он читал древних и Данте. Бродя по улице,

получал среднее и высшее образование. И проходил курс поли.

тики. Ибо в Италии, а значит и во всем мире, не было города,

где политику можно было бы изучать с большим успехом. У венецианцев опыта и умения политически рассуждать было,

конечно, не меньше. Но в Венеции политика была уделом не. многих: для большинства она находилась под строжайшим за.

претом. Во Флоренции политиками были все. Только там мож.

но было видеть на улице живые хранилища политического

опыта, важные фигуры в разноцветных кафтанах и плащах, в капюшонах с длинными концами, обвивавшими шею и переки.

нутыми через плечо, носителей самых громких имен славного республиканского прошлого, модели Беноццо, Гирландайо, Фи.

липпино. Они любили стоять на площадях перед большими

церквами, торжественные, с серьезными, неулыбающимися

лицами, со стиснутыми губами, которые словно боялись разо. мкнуться, чтобы не выдать тайну, с тихой скупой речью. Не все.

гда во Флоренции политический опыт накоплялся в спокойной обстановке, иногда его приходилось усваивать под звон мечей,

под грохот разрушаемых зданий, под жуткое гудение набата, в

дыму пожаров: среди заговоров и революций. А в мирное вре.

мя политика сплеталась с весельем, ей вторили карнавальные

* Хотя много потрачено ученого остроумия для доказательства про. тивного.

песни и хороводные припевы. Политика пропитывала все. Ма. киавелли ею опьянялся.

И все. таки капля горечи отравляла его дух уже в молодости. Происхождение и способности открывали ему дорогу к широ.

кой политической карьере: не было нужных связей. Для преус.

певания в обществе он обладал всеми данными: не хватало

средств. Успеху у женщин мешала несчастная наружность. А когда наконец удалось устроиться — поздно, в двадцать де.

вять лет, — место было отнюдь не блестящее: наиболее доход. ные доставались по традиции людям с хорошим гуманистиче.

ским стажем. В канцеляриях Дворца Синьории на лучших

постах корпело над бумагами сколько угодно таких надутых,

бездарных гуманистических павлинов. Никколо был принят в канцелярию Синьории — канцлером на месте Салютати, Бруни

и Поджо сидел его учитель Адриани — и откомандирован в ка. честве секретаря в Коллегию Десяти, ведавшую иностранными

и военными делами. Должность хлопотливая, утомительная,

требовавшая огромной работоспособности, быстрого, точного,

красивого пера и совершенно исключительной физической не. утомимости. А вдобавок не давала ни достаточной самостоя.

тельности, ни хорошего дохода, ни надежды выдвинуться. Где

Никколо сел в 1498 году, после аутодафе Савонаролы, там и прижала его в 1512 медичейская реставрация. Когда новые хо.

зяева Флоренции прогнали его с места, он ни деньгами, ни по. ложением не был богаче, чем четырнадцатью годами раньше.

А горечи накопилось много.

У секретаря Коллегии Десяти были обязанности двух родов:

он управлял канцелярией Коллегии и должен был исполнять дипломатические миссии, которые почему. либо считалось не.

удобным поручать аккредитованному послу, «оратору» респуб. лики. Никколо не имел полномочий вести переговоры и решать

вопросы *. Он должен был добиваться приема, разговаривать,

убеждать, собирать сведения и о результатах доносить Десяти

или самой Синьории. За четырнадцать лет таких поездок на. бралось около двух десятков. Никколо их не любил и должен

был сильно морщиться, когда получал очередной наказ. Все они начинались более или менее одинаково. «Niccolo` tu anderai

infino а…» Или: «Niccolo`, tu cavalcherai in poste а…» Или:

«Niccolo`, tu cavalcherai in ogni celeritа a trovare…» «Ты отпра.

вишься…», «Ты поедешь на почтовых…», «Ты поскачешь как

* За исключением разве наименее ответственных миссий, вроде пьомбинской.

можно скорее…», «Ты поедешь!», «Ты поскачешь!» — слова, которые, казалось, подчеркивали, что он человек маленький и подневольный. Денег при этом отпускали ему в обрез, так что частенько приходилось приплачивать из собственного кармана, надоедать сослуживцам просьбами о присылке денег и обре. менять дипломатические донесения аналогичными постскрип. тумами. Купцы, правившие республикой, не любили раско. шеливаться без крайней нужды. Между тем у Никколо расходы росли. Он женился, пошли дети. Требования представительства становились больше. И хотелось не так скупо тратить на жизнь и на удовольствия: ибо Никколо — мы увидим — не был ни сто. иком, ни аскетом. Средств решительно не хватало. Накопление опыта и коллекционирование политических наблюдений было единственной радостью, какую давала служба. А годы шли. Во. лос на голове становилось меньше, прибавлялись морщины на лбу, складки вокруг рта и горечь внутри.

В 1512 году разразилась катастрофа: сначала лишение служ. бы, потом привлечение по делу о заговоре против Медичи, тюрьма, пытка веревкою. Потом — чистилище после ада —

долгое прозябание в деревне, бесплодные попытки устроиться

вновь и ощущение бесповоротно разбитой жизни. Ибо в глазах

самого Макиавелли создание гениальных произведений было ничто по сравнению с тем, что ему не удалось вновь и по. насто.

ящему выбиться на дорогу.

Горечи стало так много, что она превратилась в мрачный пессимизм.

Один из приятелей писал ему однажды: «Если бы я знал, куда обратиться с такой молитвою, я бы просил, чтобы скорее

все беды этого мира свалились мне на голову, чем та, моровой

язве подобная, отвратительная, гнилая (pestiferissimo e dispia.

tatissimo et putrefato) болезнь, которая зовется меланхолией и которая, я знаю, гнетет одного любимейшего нашего друга. Да

избавит его от нее природа» *.

Макиавелли это отлично чувствовал и знал, что от такой бо. лезни нет лекарства. В одном из писем к Веттори **, пересы.

панном шутками, он вспомнил стихи Петрарки:

Perо se alcuna volta io rido о canto, Follo perche non ho se non quest’una Via, da sfogare il mio angoscioso pianto.

* Lett. fam. 88, от Филлипо Казавеккиа, о котором будет речь ни. же.

** Lett. fam. 122.

И если иногда смеюсь я иль пою,

То потому, что мне лишь этот путь остался, Чтоб горькую слезу не показать свою.

Материал взят из: Личность и творчество Никколо Макиавелли в оценке русских мыслителей и исследователей

(Visited 1 times, 1 visits today)