«ДНЕВНИК» МИРЧИ ЭЛИАДЕ: ПРОСВЕЧИВАЮЩИЙ АВТОПОРТРЕТ

Главная » Литература » «ДНЕВНИК» МИРЧИ ЭЛИАДЕ: ПРОСВЕЧИВАЮЩИЙ АВТОПОРТРЕТ
Литература Комментариев нет

Статья посвящена проблеме автопортрета в литературных дневниках. Материалом служит «Дневник» Мирчи Элиаде, всемирно известного ру — мынского ученого и писателя. Особое внимание уделяется анализу авто — описания, приводящего к созданию полиперспективного автопортрета диариста.

Ключевые слова: М. Элиаде, дневник, автопортрет, исповедь, автомифо — логизация, Ф. М. Достоевский.

Картина литературы ХХ в. была бы неполной без вклю — чения в ее контекст мемуаров. Среди мемуаров особое место зани- мают дневники – «периодически пополняемые тексты, состоящие из фрагментов с указанной датой для каждой записи»1.

Дневники всегда вызывают широкий интерес у публики и ис — следователей2, что понятно. В статье «Биография – живое лицо» Ю. М. Лотман пишет: «За читательским интересом к биографии всегда стоит потребность увидеть <…> человеческую личность»3. И дневник действительно способен удовлетворить эту потребность, так как является самым естественным способом самовыражения, субъективного представления о себе, создания «образа Я», то есть, в конце концов, собственного индивидуального мифа (ср. свою песню в архаичных культурах).

В этом ракурсе мы рассматриваем «Дневник» Мирчи Элиаде (1907–1986 гг.) – всемирно признанного румынского ученого, менее известного как писатель. Как заметил Вяч. Вс. Иванов в предисловии к одному из первых изданий художественной прозы Элиаде на рус — ском языке, сборнику «Гадальщик на камешках»4, «пришла пора <…>

прочитать Мирчу Элиаде – и как ученого, и как художника слова»5.

В творческом наследии Элиаде его «Дневник» («Jurnal»)6 зани — мает совершенно особое место.

«Дневник» является самой объемной из более сотни книг, при- надлежащих перу М. Элиаде, и самой «долгой». Начатый в Пор — тугалии, продолженный во Франции, затем в Америке, «Дневник» на протяжении долгих лет (1941–1985 гг.) был для автора «самым личным» произведением (cel mai personal) (2 сентября 1947 г.)7.

Такое особое отношение определялось и тем, что Дневник с первой

до последней записи велся на румынском языке, являясь средством противостояния утрате родного языка, этой, по выражению Элиа — де, «неизбежной драме эмигрантов» (4 января 1953 г.) [Jurnal I, P. 243].

Путь «Дневника» к читателю был долог. Сначала появились выборочные публикации в переводе на французский8, английский9 и другие языки. Эти книги, хотя и способствовали в значительной

мере известности Элиаде как диариста, давали лишь самое общее и притом фрагментарное впечатление о «Дневнике». Более полную картину предоставило двухтомное издание «Дневника» на родине автора в 1993 г.: первый том – 1941–1969 гг., второй – 1970–1985 гг.

«Дневник», особенно его португальская часть, вызвал огромный ин — терес у публики и литературной критики и способствовал решению издателей опубликовать полный текст португальского периода; он вышел в свет совсем недавно, в 2006 г., под названием «Jurnalul Portughez» – «Португальский дневник».

«Дневник» поражает необыкновенным богатством материала. Это связано с его временнóй протяженностью (он велся более чем

40 лет), но, конечно, в большей степени с универсальностью, сим- фоничностью личности Элиаде.

Любой диарист, создавая дневник, запечатлевает в нем свой об — раз, то есть отражает себя в «собственном зеркале», даже не ставя это специальной целью (так в летописи, которой, по сути, является любой дневник, начинает просвечивать портрет летописца). Но в

«Дневнике» Элиаде самоописание интенционально: под микроскоп беспощадного ума помещена собственная личность.

Дневник раскрывает «различные регистры» личности Элиаде: то (и может быть, прежде всего) психолога-аналитика, пытающе — гося познать сущность собственного я; то художника, жаждущего понять природу своего таланта; то летописца, попавшего в жернова социально-политических переломов своей эпохи и ведущего репор — таж о событиях, происходящих на его глазах.

Такая «самонаправленность» дневникового текста не раз име — ла место в литературе XX в.; в связи с Элиаде упомянем дневники Василия Васильевича Розанова, писателя, «эгоцентризм которого

275

А. А. Романова

приводил читающую публику в оторопь»10. Диаристы, принадлежа — щие к «породе “излагателя вечно себя”»11, а такими были и Розанов, и Элиаде, оставляют дневники в первую очередь автопортретные. Опыт, подобный тому, что предпринят в данной статье, то есть со — ставление портрета диариста по его дневникам, был недавно пред — принят В. Г. Сукачем в статье «Auto-портрет Розанова»12. В нашей статье обращение к розановским текстам вызвано поразительными перекличками в дневниках Розанова и Элиаде, совпадением «взгля — да на себя со стороны» – при дистанции во времени (почти 50 лет), в пространстве, в культурной традиции.

«Изложение себя» может принимать различные формы: самая очевидная – когда художник выступает как исследователь, коммен — татор своей личности, приписывая себе те или иные качества и по — ступки. Вот пример таких автохарактеристик у Элиаде:

Я сверх меры созерцателен. Мне нравится исследовать диалектику идей или значение символов <…> Антилиричен. Обожаю все стабиль — ное, широкие горизонты <…> мне нравится игра, неожиданность – и ничего из того, что стонет, кровоточит, привязывает к себе (14 января

1943 г.)13;

<…> основная характеристика моей личности – это полное отсут — ствие амбиций (16 апреля 1945 г.) [JP, P. 357]. – Ср. у Розанова: «Ника — кого интереса к реализации себя, отсутствие всякой внешней энергии, “воли к бытию”. Я – самый нереализующийся человек» (Уед., 235)14;

Бог дал мне бескрайнее терпение и устойчивость перед лицом лю — бых испытаний (21 января 1952 г.) [Jurnal I, P. 213].

Такая форма напрямую связана с неотъемлемым свойством ав — тобиографического текста – исповедальностью. Об исповедальном слове в автобиографии писал М. М.Бахтин, замечая, что именно оно и отличает ее от биографии15. Эта же идея о присущем мемуарам и, в частности, дневнику исповедальном тоне звучит и у Л. М. Баткина; основания он видит в сильном авторском начале и праве на прямое выражение авторской позиции, ибо исповедь, как и дневник, явля — ет собой «тотальный, целостный мир, в котором индивид <…> смел сказать “я”»16.

При этом стоит помнить, что исповедальность органичным об-

разом сочетается с процессом автомифотворчества: в дневнике как жанре «существуют две разнонаправленные тенденции: с одной стороны, стремление к исповедальности, где непосредственно осу- ществляется процесс самопознания, сопровождаемый порой анали — зом собственных воззрений на человека, природу, общество в целом; с другой – к автомифологизации, когда автор вольно или невольно идеализирует себя (в позитиве или негативе), отбирая лишь опреде-

276

«Дневник» Мирчи Элиаде: просвечивающий автопортрет

ленные факты для воспроизведения и, таким образом, создает миф о себе»17.

Итак, авторефлексия в «Дневнике» Элиаде выражается в пер — вую очередь в дескрипции/анализе собственной личности; и текст

«самоизложения» – сплав исповедальности и автомифологизации:

Разнообразные демоны <…> терзают меня <…> (22 февраля 1942 г.) [JP, P. 116];

Я спрашиваю себя, не истощена ли моя творческая сила столькими

излишествами [курсив мой. – А. Р.] (16 мая 1942 г.) [JP, P. 121];

Никто не может вообразить себе то количество таланта, воли и просто физической энергии, ежедневно забираемое у меня борьбой с самим собой и моими демонами [курсив мой. – А. Р.] (июнь 1943 г.) [JP, P. 199];

Мое одиночество – это непрерывное приглашение к греху, к сумас — шествию, к авантюре (24 августа 1943 г.) [JP, P. 210];

<…> я был и остался аморальным <…> (15 апреля 1945 г.) [JP, P. 354]. – Ср. у Розанова: «Я – свинья и бреду, куда нравится, без всяко — го согласования с нравственностью, разумом или “если бы кому-нибудь понравилось”» (Сах., 221–222)18;

<….> искушения всегда усложняли мою жизнь! (5 октября 1970 г.) [Jurnal ІI, P. 35].

«Демоны», «излишества», «искушения». Были ли эти проблемы реальными, или это лишь часть «мифа о себе»? Элиаде, кажется, сам ощущает трудность отделения одного от другого:

Я понимаю, как неправ был по отношению к себе самому, <…> стараясь быть очень искренним [курсив мой. – А. Р.] <…>, а ни — что не является таким относительным, как искренность: она – лишь угол зрения, искажающая перспектива (o perspectivă deformantă) (14 октября 1975 г.) [Jurnal II, P. 214].

Имевшая место в реальности или в воображаемом мире – так или иначе, эта борьба помещена в метафорическое пространство, в контекст оппозиции верх/низ: «Постоянно взбираясь наверх по краю пропасти, не нужно ничего бояться, не нужно отчаиваться, даже падая. Подобные падения являются частью величия моей судьбы. Периоды бесплодности и бездеятельности вызваны избытком, полнотой и воз- буждением эпох творчества. Грехопадение и временное помрачение компенсируется заранее творческими взлетами, которые потом их и вызывают» (сентябрь 1952 г.) [Jurnal I, P. 234]. – Ср. у Розанова:

«Мои ошибки так же священны – как и мои правды, п. ч. текут из действительности, а действительность священна» (Сах., 178).

277

А. А. Романова

Элиаде не озабочен ни доказательностью, ни последовательно — стью своих утверждений (ср. с Розановым, который поразил читате — лей способностью « <…> не надеть на себя системы, схемы» – и это

«в 20-м веке, где все ходят одетые в систему, в последовательность, в доказательность»19):

С каким интересом, с каким восторгом я их [свои романы] перечи — тал! <…> Никогда у меня не было такого ясного чувства, что я – круп — ный писатель (26 января 1943 г.) [JP, P. 175] (ср. у Розанова: «Есть ли я “великий писатель?” Да» (Сах., 224–226)).

И через полгода:

<…> я не сделал почти ничего [курсив мой. – А. Р.], <…> не сказал ничего существенного (15 июля 1943 г.) [JP, P. 205].

Хотя Элиаде полагал себя личностью исключительной («<…> в моем разуме и душе бушевали страсти, которые редко встреча — ются в одном человеке. Не думаю, что вскоре родится человек, ко — торый был бы настолько увлечен энтомологией и санскритом, хи — мией и португальской поэзией, Бальзаком и шаманизмом; человек, которому удалось бы реализовать себя и в науке, и в литературе» (14 ноября 1961 г.) [Jurnal I, P. 411]), в целом в «Дневнике» Элиаде — автопортретисту свойственно экстраполировать свои черты на со — братьев по литературе, или на свое поколение, или, наконец, на че- ловечество в целом (ср. у Розанова: «Я <…> похож на воду, синюю и грязную в корыте, в котором прачка стирала белье. Вот и во мне Бог “стирал белье” с целого мира» (Сах., 34)).

Поведение человека в разных обществах и в разные историче — ские периоды моделируется некими универсалиями. Так, борьба с плотскими соблазнами (классический монашеский прием само — истязания для борьбы с естественным началом – «хлестал себя мокрой веревкой по спине, чтобы очистить мысли, ибо верю, что основное в жизни – это воля [курсив М. Э.]») свойственна, по мне — нию автора, духу межвоенного поколения (generaţia interbelică) (15 апреля 1945 г.) [JP, P. 354]. Говоря о «полярности всех инстин — ктов» как о своем свойстве («<…> аскетичность и оргия, независи — мость и жажда коллектива, творчество и интеллектуальная дегра- дация»; – ср. у Розанова: «Какая-то смесь бала и похорон в душе – вечно во мне» (Сах., 27); «Моя душа сплетена из грязи, нежности и грусти» (Уед., 193–194)), Элиаде приходит к понятию бинарных оппозиций: «Двойственность и полярность находят подтвержде — ние в любой культуре, в любом человеческом существе» (14 ноября

1942 г.) [JP, P. 151].

278

«Дневник» Мирчи Элиаде: просвечивающий автопортрет

Автопортрет просвечивает и в размышлениях Элиаде о лите — ратуре (или имеет своим источником литературу). На страницах

«Дневника» неоднократно возникает тема природы литературы и ее функций в обществе: одной из основных Элиаде считает гносеоло — гическую: «Литературное произведение представляет собой инстру — мент познания» (19 ноября 1977 г.) [Jurnal ІІ, P. 293], в том числе и самопознания (автогносеологии). Частым приемом Элиаде являет — ся сравнение себя с героями литературных произведений, причем, что весьма примечательно, с героями собственных произведений (ср. у Розанова: «Вся личность и вся жизнь превращена в литературу» (Мим. 1915, 91))20. При этом речь не идет об отражении в героях

личности автора, что в принципе стало общим местом – автор, на-

против, ищет (и находит) в себе черты персонажей своих романов, как бы «переворачивая» причинно-следственные связи:

Я <…> похож на доктора [героя его повести Изабель и воды дьяво — ла]: в юности я так же жаждал «абсолюта» <…> Но я не похож на него в следующем: я никогда не верил в дьявола, никогда не испытывал ис — кушения злом <…> (15 апреля 1945 г.) [JP, P. 354];

<…> в то время я так же, как Павел [герой романа М. Элиаде Возвра — щение из рая], разрывался между двумя женщинами (8 января 1975 г.) [Jurnal ІI, P. 190].

Это дистанцирование себя как автора от собственного произ- ведения, признание за ним независимости существования и, как результат, «обратного влияния» в высшей степени примечатель — но. Оно соотносится с творческой манерой Элиаде, для которого самооценка требует взгляда на себя со стороны. В отношении соб — ственного литературного творчества он бывает почти вызывающе нескромен:

<…> мои романы – это единственное, что будут читать спустя сто лет из всей литературы 1925–1940-х годов (26 января 1943 г.) [JP, P. 175];

Я осознаю, что со времен Эминеску румынский край не видел лич — ности настолько сложной, сильной и одаренной [речь идет об авторе] (15 июля 1943 г.) [JP, P. 205].

С годами уверенность в масштабе своего литературного дарова — ния не убывает:

Пока существует румынский язык, люди будут читать Майтрейи [роман М. Элиаде] (9 февраля 1952 г.) [Jurnal І, P. 213]. – Ср. у Розано — ва: « – Буду ли я читаем? Я думаю, – вечно» (Мим. 1915, 63).

279

А. А. Романова

Такая восторженность, которая на «этикетном» уровне почти шокирует, может быть связана именно с дистанцированием Элиаде — диариста по отношению к Элиаде-герою «Дневника» или, точнее, к Элиаде-личности.

Его творческая манера «взгляда со стороны» (« <…> я чувствую себя отстраненно по отношению к моему таланту, к моим произ — ведениям» (eu sunt detaşat de geniul meu, de opera mea)» (15 апреля

1945 г.) [JP, P. 354]) оправдывает и писательское честолюбие:

Перечитываю Барышню Кристину [его собственный роман]. Пора- жен ее значимостью (valoarea ei) (26 января 1943 г.) [JP, P.175];

Заканчиваю читать Возвращение из рая [его собственный роман]. Какая великая книга! Сколько еще подобных можно найти в румын — ской литературе? Она – единственная в своем роде (7 июня 1959 г.) [Jurnal І, P. 309];

Я осознаю, что в нем [романе М. Элиаде Хулиганы] многое было посредственным и фальшивым < …> но это не омрачает моего восхи- щения этой книгой, без сомнения, лучшей книгой, написанной до се — годняшнего дня (20 июля 1974 г.) [Jurnal ІI, P. 171].

Воспринимая свой писательский гений (Элиаде так и говорит

geniul) так же отстраненно, он чувствует за него ответственность:

Моя трагедия в том, что я невнимателен к собственному гению (де — кабрь 1943 г.) [JP, P. 217];

Я спрашиваю себя, не предаю ли я себя, свой гений, свой народ, позволяя себе быть поглощенным исключительно болезнью Нины21, не высыпаясь ночами, не делая ничего целыми днями <…> Возможно, нужно было бы быть более эгоистичным. Думать в первую очередь об обязанности, которая у меня есть перед моим гением (13 октября 1944 г.) [JP, P. 262];

<…> я так абсолютно убежден в наличии у себя литературного ге — ния, что спрашиваю себя, не означает ли подобная уверенность насту — пление старости (июнь 1974 г.) [Jurnal ІI, P. 165].

Подчеркнем: это не предназначалось urbi et orbi22, это скрыто в глубинах Дневника и разительно отличается от присущей Элиаде скромности (о которой свидетельствуют воспоминания современ — ников). При всей эмоциональности здесь, как нам кажется, прева — лирует взгляд на себя со стороны, аналитизм исследователя – но и счастье творчества, ощущения собственных сил.

Это ощущение собственной творческой силы дает Элиаде воз- можность чувствовать себя на равных с титанами прошлого:

280

«Дневник» Мирчи Элиаде: просвечивающий автопортрет

Мне нравится сравнивать себя с Гёте [курсив мой. – А. Р.]<…> (6 фев — раля 1943 г.) [JP, P. 180].

Своеобразный нарциссизм («завышенная самооценка») автора

«Дневника» проявляет себя в масштабе личностей, с которыми он себя сравнивает:

Замечаю волнующее сходство наших судеб [автора и Гёте]. Оно

<…> состоит в неспособности сосредоточиться на одном произведении

(6 февраля 1960 г.) [Jurnal I, P. 357];

Леонардо [курсив мой. – А. Р.] гениален потому, что он был вни — мателен к своему дару [размышляя о причинах своей непопулярности как писателя] (декабрь 1943 г.) [JP, P. 217];

В юности я так же, как и Кафка [курсив мой. – А. Р.], не был принят обществом (сентябрь 1974 г.) [Jurnal ІI, P. 197].

Среди тех, кто постоянно «провоцировал» Элиаде на творче — ское соревнование, был и Федор Михайлович Достоевский. Досто- евский представлялся Элиаде недосягаемой писательской верши — ной: «Я пока не написал книги, равной книгам Достоевского или хотя бы Бальзака <…> но некоторые страницы Хулиганов [роман М. Элиаде] сопоставимы с Бесами» (28 января 1943 г.) [JP, P. 177] (ср. Розанов о Достоевском: «<…> я его (Достоевского) люблю за необыкновенную правоту всех его героев, за то, что будучи “иско — верканы”, они никогда не бывают манерны: искусственность, при — думанность в чем-либо, важничанье для меня всегда было непопра — вимо отвращающим свойством» (из письма к К. Н. Леонтьеву, 6 мая

1891 г.)23).

Выбор образца говорит о многом и становится еще одним зер- калом, отражающим образ автора. Этот способ не является столь эксплицитным, как автокомментарий. Однако «пульсация» темы Достоевского, постоянное мысленное возвращение к его книгам и героям характеризует автора «Дневника», пожалуй, не менее ярко, чем автоописание.

Примечательно, что образ автора, вырисовывающийся при этом,

«просвечивающий» сквозь текст, оказывается более человечным, мягким. Как будто Элиаде, поставив цель «описать другого» и оста — вив в стороне задачу «изложить себя», вместе с ней отбрасывает и некое позерство, и нарциссизм (см. выше), ставшие в определенной мере характерной чертой взгляда автора Дневника на себя самого.

Что заставило Элиаде выделить Достоевского из общего ряда писателей? Это, прежде всего, особые отношения автора и его ге — роев: «Гений Достоевского в том, что он попал под власть своих собственных героев, и этот магический акт, демонический по сути,

281

А. А. Романова

заставил его проникнуть туда, куда другие романисты боятся идти» (20 января 1943 г.) [JP, P. 172–173].

Наблюдения над поэтикой Достоевского производит не сторон — ний наблюдатель, а «соратник по писательскому цеху», испыты — вающий те же профессиональные трудности: «Каждый, кто писал роман, <…> знает, как трудно держать его [героя] в узде, чтобы он не вырвался на свободу, не говорил и делал, что ему взбредет в го — лову. Нельзя навязать свою волю иначе, как только удерживая его на расстоянии <…> Если ты слишком приближаешься к нему <…> то вынужден себя сдерживать, чтобы не попасть под его влияние» (29 июля 1943 г.) [JP, P. 206–207].

Чей творческий процессе описывает здесь Элиаде? Достоевско — го? Свой собственный? Однозначного ответа нет.

То же и в следующих записях:

<…> романы Достоевского можно сравнить (с эпической точки зрения) с мифологией Полинезии, Индии и т. д. (8 марта 1963 г.) [Jur — nal I, P. 448];

Точно так же, как герой романа Достоевского, раскрывает неожи — данные стороны своей личности и противоречит сам себе или меняет свою точку зрения из главы в главу, поступают некоторые индийские боги (Варуна, Индра, и т. д.) (23 февраля 1965 г.) [Jurnal I, P. 527].

В подобной точке зрения на наследие Достоевского проступа — ет, прежде всего, широта Элиаде, разнонаправленность его научных интересов и умение находить общее в, казалось бы, предельно дале — ком: за текстом Достоевского в Дневнике возникает и развивается текст Элиаде. Это прослеживается и при обращении Элиаде к дру — гим аспектам творчества русского писателя.

Замечательно, хотя и неожиданно, что для общей характери — стики художественных приемов Достоевского Элиаде использует слово truc. В румынском языке truc – manevră abilă prin care cineva încearcă să mascheze realitatea24 – искусный способ, с помощью кото-

рого пытаются скрыть происходящее в реальности; заимствовано из

французского, где указывается следующий ряд значений: 1. moyen ingénieux pour réussir; 2. procédé habile25. Отметим более широкую, чем в русском языке («трюк – 1. ловкий, искусный прием; 2. ловкая проделка, хитрый поступок»26), семантику этого слова.

29 июля 1943 г. в Дневнике появляется запись:

Я поражен «трюками» Достоевского. Ни один персонаж не цело — стен по сути, не совпадает с тем, что автор говорил о нем прежде; напро — тив, он противоречит сам себе, унижает себя, ненавидит и т. д., оставляя потрясающее впечатление «глубинной жизни», «силы», «славянского гения», анализа подсознания и т. д. [JP, P. 206].

282

«Дневник» Мирчи Элиаде: просвечивающий автопортрет

Через два года, возвращаясь к этой теме, Элиаде развивает в

«Дневнике» свое понимание «трюков» Достоевского:

Ни один персонаж не выходит из комнаты окончательно; он воз — вращается с порога и говорит или делает что-то необычное. Если он не возвращается сам, то его зовет хозяин. Персонажи прерывают друг друга, молчат или резко меняют тему разговора. Все сделано для того, чтобы «удержать» читателя; день занимает больше сотни страниц, и даже если не происходит ничего особенного, у читателя по оконча — нии каждой главы остается впечатление, что произошла катастрофа (2 апреля 1945 г.) [JP, P. 348].

Это искусство вызывает у Элиаде профессиональное восхище — ние («<…> я восхищен “трюками” Достоевского», «Это просто гени — ально!») (2 апреля 1945 г.) [JP, P. 348].

В Достоевском его восхищает не только писательский гений, но и интеллектуальная независимость. На фоне того, что «почти все писатели отражают в своих произведениях философию того време — ни, в котором они живут», Достоевский «в эпоху расцвета позити — визма осмелился заново открыть Евангелие» (29 мая 1941 г.) [JP, P. 99].

Следует подчеркнуть, что самую высокую оценку Элиаде по- лучают именно те произведения Достоевского, где затрагивается проблема времени – несомненно, потому, что проблема времени яв — ляется центральной в научном и художественном творчестве само — го Элиаде. Все, что делалось им в течение жизни, ученый и писа — тель определил как попытку найти ответ на «неразрешимый вопрос бега времени» (problema insolubilă a «trecerii timpului»)27 (22 февраля

1953 г.) [Jurnal I, P. 245]. Неслучайно внимание Элиаде привлека-

ют эксперименты с художественным временем у другого писателя («Потрясающее впечатление, которое оставляет каждый роман До — стоевского, обязано, в первую очередь, факту, что время значитель — но расширено» (20 января 1943 г.) [JP, P. 172]): Элиаде отмечает в романе Идиот, в сцене, где князь Мышкин теряет сознание перед приступом эпилепсии, то, как верно Достоевский «понял <…> цен — ность подобных “вневременных моментов”, nunс stans, что означает вечность» (4 марта 1953 г.) [Jurnal I, P. 246].

В этих и других комментариях проступает не только творческий портрет Достоевского, но и портрет восхищенного читателя – авто — портрет Элиаде.

Однако восхищение не исключает критических замечаний. Так, Элиаде полагает, что Достоевский «использует свою “манеру” до перенасыщения». Это выражается, в частности, в том, что «во всей

283

А. А. Романова

книге [Братья Карамазовы] не существует ни одного нормально — го человека». «Забавно, – продолжает Элиаде – что доктор-немец, которого зовут ко многим персонажам, все время признается в том, что “ничего не понимает”». «Ирония Достоевского – или европей — ская точка зрения?» – риторическим вопросом заканчивает он свое суждение (29 июля 1943 г.) [JP, P. 206]. Другая «претензия» к До- стоевскому – трудность, почти нечитаемость текста. Так, «Поэма о великом инквизиторе», «замечательная как концепция», в глазах Элиаде «посредственна», так как «нужно “вытягивать” ее смысл с усилием» (29 июля 1943 г.) [JP, P. 207]. В связи с этим примечатель — на запись, сделанная Элиаде почти 20 лет позже. В ней он форму — лирует свою точку зрения на существующий, по его мнению, «миф о трудной литературе»: «<…> нелепо убеждение, что только непо — нятный текст способен раскрыть “истинное положение человека”» (27 марта 1962 г.) [Jurnal І, P. 431].

Так комментарии к творчеству другого художника становятся еще одним средством создания своего портрета.

Все эти способы самопрезентации – своего рода система зеркал, где в центр помещен один образ, но данный в разных ракурсах: это образ автора (ср. определение автопортрета: «Автопортрет – изо — бражение художника, выполненное им самим с помощью зеркала или системы зеркал»28). Сведенные вместе в одну точку, которой яв-

ляется Дневник, они становятся средством создания полиперспек-

тивного автопортрета. Но, повторим, просвечивающего автопортре — та, который извлекается на свет внимательным читателем.

Материал взят из: Научный журнал Серия «Филологические науки. Литературоведение и фольклористика» № 7(69)/11

(Visited 3 times, 1 visits today)