АВТОР И ГЕРОЙ В РОМАНЕ МИХАИЛА ШИШКИНА «ЗАПИСКИ ЛАРИОНОВА»

Главная » Социология » АВТОР И ГЕРОЙ В РОМАНЕ МИХАИЛА ШИШКИНА «ЗАПИСКИ ЛАРИОНОВА»
Социология Комментариев нет

Волгоградский государственный социально-педагогический университет

E-mail: arvid2008@yandex. ru

Рассматриваются особенности взаимосвязи «автор-герой» в романе современного писателя Михаила Шишкина, творчество которого характеризует сочетание традиций реалистического письма с элементами постмодернистской поэтики.

Ключевые слова: автор, герой, жанр, заглавие, русская классика, традиции, интертекстуальность.

A. R. Ingemansson

THE AUTHOR AND THE CHARACTER IN «LARIONOV’S NOTES» BY MIKHAIL SHISKIN Volgograd State Social-Pedagogical University

There is considered the features of the interrelation “author-character” in one of Mikhail Shiskin’s novels whose creativity characterized by combination of realistic traditions with elements of postmodern poetics.

Keywords: an author, a character, genre, heading of a story, Russian classical literature, traditions, intertextuality.

Роман Михаила Шишкина «Записки Ларио-

нова» был опубликован в 1993 году («Знамя»,

№ 7–8) вскоре после появления первого расска-

за писателя «Урок каллиграфии» («Знамя»,

1993, № 1). Своими заглавиями ранние произ — ведения указывают на тему «письма», зани — мающую одно из главных мест в творчестве со- временного автора и в дальнейшем получаю — щую непосредственное развитие, например, в романе «Письмовник» («Знамя», 2010, № 7–8). Так или иначе, практически все герои М. Шиш — кина предстают активными сочинителями, они постоянно пишут письма, ведут дневники, за- писывают речи других людей. Можно предпо — ложить, что прозаик, во многом следующий традициям русского реалистического письма, отдает дань и урокам постмодернизма, по — скольку именно «в системе координат постмо — дерна мир воспринимается как текст, то есть как бесконечная игра и перекодировка знаков» [2, с. 4]. Этот прием, выдвигающий в центр по — вествования «пишущее сознание», оказывается важен при организации нарративной структуры

«Записок Ларионова». Неслучайно в критиче — ских отзывах и исследованиях, посвященных анализу данного произведения, подчеркивается, что роман ориентирован на игру с читателем и содержит множество интертекстуальных от — сылок к произведениям русской и зарубежной литературы. Так, литературный критик В. Шо — хина отмечает: «В век постмодернистских за — тей Михаил Шишкин осуществил почти невоз — можный, казалось бы, опыт классического романа. В результате получился метатекст, ко — торый в своей органике соединяет уже сущест — вующие в коллективном сознании (и подсозна — нии) нации, закрепленные в ее литературе эсте — тически устойчивые моменты. Оттого-то и воз — никает доставляющее читателю удовольствие чувство узнавания…» [13, с. 4].

В одной из последних работ о творчестве со-

временного писателя литературовед С. П. Оро — бий также указывает на тот факт, что произве — дение М. Шишкина «целиком построено на ин- тертекстуальной основе и рассчитано на бы — строе узнавание соответствующих цитат. Почти

каждый мотив… является обыгрыванием какого — либо фрагмента из русской прозы» [7, с. 71]. Дей — ствительно, весь процесс взросления Ларионова и начало его военной службы напоминают о рома — не А. С. Пушкина «Капитанская дочка» (1836). Порой встречаются дословные совпадения. На — чиная свой рассказ, Петр Андреевич Гринев ука — зывает: «Нас было девять человек детей. Все мои братья и сестры умерли во младенчестве» [9, с. 258]. Ларионов тоже оказывается желанным ребенком для своей семьи: «Пасхальное дитя и вправду принесло матушке счастье долголетнего материнства – все мои старшие братья и сестры умирали в младенчестве» [11, с. 9]. Названные произведения роднит и топонимика. Как сообща — ет герой А. С. Пушкина о своем отце, Андрей Петрович Гринев «вы-шел в отставку премьер — майором» и «с тех пор жил… в своей Симбир — ской деревне» [9, с. 258]. По свидетельству Ла — рионова, его «отец, малодушный, как тогда гово- рили, помещик, имел деревеньку в Барышенском уезде Симбирской губернии» [11, с. 9].

Что касается жанровых особенностей пове — ствования «Записок Ларионова», то здесь стоит отметить «память жанра», связывающую про — изведение современного автора с традициями русской классики. Справедливым представля- ется наблюдение критика В. Шохиной о том, что «жанровым прототипом для М. Шишкина стала книга «Былое и думы»», а «в характере и биографии его (Ларионова. – А. И.) множест — во герценовских “цитат”» [13, с. 4]. Действи — тельно, в романе А. И. Герцена герой описыва — ет своего отца, «ненавидевшего весь официаль — ный мир, вечно капризного и недовольного» [3, с. 44], который «все более и более впадал в капризное отчуждение ото всех» [Там же, с. 95]. Жертвой его недовольства часто становилась мать героя. Она «имела много неприятностей. Женщина чрезвычайно добрая, но без твердой воли, она была совершенно подавлена… от — цом» [Там же, с. 45]. Схожим образом говорит об отношениях родителей и Ларионов: «Все знали лишь только, что мой отец, будучи чело — веком гордым и с честью, … вдруг оставил службу… и стал ничего не делать, будто мстил кому-то своей неудавшейся жизнью. Он опус — тился, был неопрятен, не хотел никого видеть, ни с кем знаться… и ненавидел, кажется, всех на свете, а больше всего мою мать» [11, с. 11]. Своей неизменностью, отсутствием живого слова и мысли схожи даже интерьеры кабине — тов обоих «литературных отцов». В «Былом

и думах» в доме на Старой Конюшенной улице

«все было неподвижно, пять-шесть лет одни и те же книги лежали на одних и тех же местах и в них – те же заметки. В спальной и кабинете… отца годы целые не передвигалась мебель, не отворялись окна» [3, с. 44]. Юный Ларионов

«с внутренним отвращением входил в… каби-

нет» своего родителя, где «все вещи… были навалены кое-как, в полном беспорядке, … и всюду толстым слоем лежала пыль» [11, с. 24]. Но манит подростков в кабинеты не желание встретиться с их хозяевами, а любовь к чтению. Пытаясь скрыться от семейных неурядиц, пер — сонажи обоих произведений находят выход в уединенном чтении всех подряд книг. «Страсть к бессистемному чтению» овладевает героем

«Былого и дум», а Ларионов, в свою очередь,

«читал все подряд, без разбора, что находил в отцовской библиотеке» [Там же, с. 23].

В рассматриваемом произведении интер — текстуальные параллели возникают не только с русской, но и с мировой классикой. По мне — нию В. Шохиной, «М. Шишкин исполняет не — сколько обязательных пассажей в набоковской манере. И даже заставляет Сашу Ларионова препарировать “хрустящих жуков” – снижен — ный вариант набоковских занятий с бабочка — ми» [13, с. 4]. Вспоминаются не только «бабоч — ки», но и роман В. В. Набокова «Лолита» (1955). В «Предисловии», предшествующем основно — му тексту произведения и принадлежащем вы — мышленному автором доктору философии Джону Рэю, сообщается, что рукопись «приме — чательных записок» Гумберта Гумберта носила двойное название «Лолита, Исповедь Светло — кожего Вдовца» [6, с. 11]. Оказавшись перед смертью в тюремном заключении, в «хорошо отопленной, хоть и порядком похожей на моги — лу, темнице», герой В. В. Набокова создает свою повесть о любви к Долорес Гейз и иногда назы — вает ее «мои записки» [Там же, с. 375]. Роман М. Шишкина – это тоже своеобразная исповедь вдовца Александра Львовича Ларионова, на склоне лет пишущего автобиографию в своем родовом имении Стоговке. Из-за болезни пер- сонаж словно пребывает в заключении в своем доме, где пользуется «лишь двумя комнатами» [11, с. 8]. На последних страницах «Записок…» Ларионов и вовсе сравнивает свою комнату с гробом: «К будущему узкому жилищу моему я привыкаю постепенно. Все мое жизненное пространство сузилось теперь до кровати и кре — сла» [Там же, с. 316].

Используя интертекстуальные сигналы, М. Шишкин наделяет своего персонажа узна — ваемыми чертами героев классической литера — туры, однако образ Ларионова лишен свойст — венного им ярко выраженного характера, он не способен к сильным чувствам, глубоким пере — живаниям и не готов к благородным поступкам. Этот персонаж во многом симулякр, у которого отсутствует индивидуальная психология. Как следует из сюжета романа, Ларионову не уда — лось в течение всей своей жизни сохранить че — ловеческое достоинство и выдержать испыта — ния в любви и дружбе. По собственному при — знанию персонажа, он «ничего выдающегося не совершил, чтобы заслужить благодарность по — томков» [Там же, с. 8].

А вот для современного писателя М. Шиш-

кина вечный вопрос о смысле человеческой жизни, свойственный русской классике, оказы — вается важнее постмодернистских интертексту — альных игр, поэтому роман «Записки Ларионо — ва» это не столько «филигранно стилизованный текст, рассчитанный на эффект “ложного узна — вания”» [10, с. 190], сколько произведение, об — наруживающее в себе серьезную авторскую по- зицию, реализуемую через разнообразные

«формы выраженности» (М. М. Бахтин). В чис — ле этих форм в первую очередь следует отме — тить название, благодаря которому автор имеет возможность дистанцироваться от центрально — го персонажа произведения. Дело в том, что изначально журнальная версия романа М. Шишкина носила название «Всех ожидает одна ночь». Позднее в отдельном издании кни — га получила заголовок «Записки Ларионова». Смена имен одного произведения оказалась значимой для подчеркивания разности в пози — циях автора и героя, один из которых (писатель М. Шишкин) создает роман, а другой (персо — наж Ларионов) – оставляет после себя записки. Особенности повествования делают эту грани — цу еще рельефнее. Так, цитату на латыни «Om — nes una manet nox» из «Од» древнеримского по — эта Квинта Горация Флакка (65–8 до н. э.) на первых страницах романа приводит централь- ный персонаж, по самоаттестации – «симбир — ский помещик» [11, с. 310], Александр Львович Ларионов, пишущий, будучи неизлечимо бо — лен, автобиографические заметки: «Вот перед Вами на листках не лучшей бумаги, исписан — ных старозаветным почерком, история моей жизни… Я стар и болен, и мало ли что может случиться» [Там же, с. 7]. Однако перевод на

русской язык («Всех ожидает одна ночь»), выне — сенный в заглавие произведения, осуществляет автор, напоминающий о собственной укоренен- ности в тексте и об отечественной традиции восприятия античного поэта. Имя Горация в первую очередь вызывает ассоциации с одой

«К Мельпомене» («Exegi monumentum…») и те-

мой памятника, которая «находит разнообразное воплощение в оригинальном творчестве Держа — вина, Пушкина, Ахматовой, Бродского, в пере- водческой деятельности Ломоносова, Востокова, Брюсова, в различных жанровых модификациях “разговора” с памятником (Маяковский, Есенин, Вознесенский), прямого или внутреннего “мо — нолога” “ожившего монумента” (Асеев, Смеля — ков, Слуцкий, Высоцкий)» [5, с. 21].

Примечательно, что позднее в автобиогра-

фическом рассказе «Пальто с хлястиком» (2010) М. Шишкин напишет: «Пушкин на несколько поколений стал тайным кодом, ключом к со- хранению человеческого…» [12, с. 151]. Имен — но человеческого так не хватает в образе Ла — рионова. Прожив жизнь словно на отшибе важ — нейших общественно-политических событий, в преклонном возрасте Ларионов своими за — писками тоже пытается создать памятник для потомков, но перед читателями лишь пародия на великие образцы. Вся его исповедь больше похожа на самооправдание перед лицом буду — щего поколения. Уточним: описывая свое от- правление в Петербург для продолжения обра — зования, Ларионов замечает, что его отец

«в день… отъезда сказал, что хочет сообщить… нечто важное. Но суета, необходимые распоря — жения отвлекли его» [Там же, с. 41]. Этот эпи- зод заставляет вспомнить сцену прощания юно — го Гринева с родительским домом из романа

«Капитанская дочка» А. С. Пушкина. Скорее

всего, слова, не прозвучавшие в адрес Ларио — нова, вызовут в читательском сознании ассо — циации с напутствием, данным Петруше Гри — неву его отцом: «Береги платье снову, а честь смолоду» [9, с. 262]. Этот наказ спасает моло — дого человека от подлости и страха, а Ларио — нов, оставшийся без наставления, лишен нрав — ственных ориентиров. Вот почему он под стра — хом ареста пишет «честный донос» на своего сослуживца Степана Ивановича Ситникова. У этого эпизодического персонажа имеется ре — альный прототип, что подтверждает верность М. Шишкина реалистической поэтике. В про — цессе исследования романа удалось установить источники документированной основы данной

сюжетной линии. В статье одного из номеров журнала «Голос минувшего» за 1917 год со — держатся сведения о штабс-капитане Степане Ивановиче Ситникове, который был «в конце

1830 г. отправлен в г. Казань в ведение генерал — майора Паренсова». В Казани, помимо испол — нения служебных обязанностей, С. И. Ситников занимался разработкой проекта вечевого прав — ления, за что и был «самыми ясными доказа — тельствами изобличен в распространении пре — ступных бумаг по разным местам империи» и арестован летом 1831 года. Обвиняемого «за сочинение и рассылку пасквилей и возмути — тельных писем» Степана Ивановича Ситникова доставили в Санкт-Петербург [4, с. 105–107]. Во время следствия подсудимый содержался в Алексеевском равелине Петропавловской кре — пости, а затем по приказу Николая I его переве — ли в Шлиссельбургскую крепость, где он скон — чался в 1837 году. Согласно материалам воен — но-судного дела, произведенного над штабс — капитаном Ситниковым (начато 28 августа

1831 года, закончено 14 января 1832 года), на — ходясь в Казани, он «говорил о вечевом строе служащему в учебном батальоне военных кан- тонистов, прапорщику Ларионову» [1, с. 241]. Вероятно, этот факт послужил для писателя М. Шишкина отправной точкой в развитии сю — жета о предательстве, совершенном централь — ным персонажем его романа. Однажды осту- пившись в юности, Александр Львович Ларио — нов потом всю жизнь пытается найти для себя оправдание: «Совесть моя чиста. Я ничем не виноват перед ним. А в том, что тогда в Казани произошло, некого винить, кроме него самого» [11, с. 190]. Но автор уверен: предательство во все времена не знает срока давности, поэтому персонаж «Записок» получает возмездие, рас — плачиваясь за свой поступок сначала смертью жены, затем гибелью сына, а теперь одинокой старостью и неизлечимой болезнью.

Несмотря на то, что действие «Записок Ла-

рионова» разворачивается в историко-культур — ном пространстве XIX века, произведение ад — ресовано сегодняшним читателям. Не случайно в отдельном книжном варианте издания роман датируется 1993 годом. Скорее всего, М. Шиш — кин заставляет вспомнить о событиях недавне — го прошлого, когда, по оценкам историков,

«политический цинизм “действующих лиц”

российской политики привел к многочислен — ным жертвам» [8, с. 132], а распространявшееся постмодернистское мировоззрение все истины признавало относительными в бессильной по — пытке утвердить тотальный плюрализм и сте — реть грань между добром и злом, честью и пре — дательством. Завершающая роман дата под — тверждает, что Ларионов отчасти является и

«героем нашего времени». Однако для совре-

менного автора, сохраняющего в памяти цен — ностные ориентиры, связанные с традициями русской классической литературы, он, безус- ловно, – «антигерой», который не «любезен» ни ему, ни читателям произведения.

Материал взят из: Известия Волгоградского государственного технического университета: межвуз. сб. науч. ст. № 2(105)

(Visited 3 times, 1 visits today)